Когда же последняя черта была выведена, последняя песчинка отполирована, и деревянная кукла воссела в кресле, обретя вид точного, пугающего слепка с самого Казимира, вплоть до мельчайшей морщинки у глаза и лёгкой асимметрии губ, мастера охватило новое, ещё более мрачное и решительное безумие. Простое сходство, даже столь совершенное, не могло утолить его жажду абсолютного самоутверждения. Оно было подобно прекрасной, но безжизненной оболочке бабочки, приколотой булавкой к бархату; он же жаждал, чтобы она вспорхнула, дабы доказать, что именно он вдохнул в неё дыхание жизни. Но какую жизнь? Чужую, похищенную душу, как он пытался сделать с юной служанкой или с непокорным Графом? Нет, сие показалось ему теперь жалким, профанацией его великого замысла. Если он — Бог, то что есть душа, как не часть его собственной, божественной субстанции? И мысль сия, чудовищная и ослепительная, как вспышка молнии в кромешной тьме, озарила его разум. Он вознамерился не вселить в двойника нечто чужеродное, но совершить акт величайшего эгоизма — отторгнуть от самого себя часть своего «я», своего сознания, своей воли и передать сей дар, сей ужасный ларец Пандоры, своему деревянному двойнику. Он возжелал совершить «Великое Разделение».
Сей термин, сей ключ к вратам, ведущим в запредельные бездны, был почерпнут им из древнего, отвратительного на вид фолианта, коий он приобрёл у странствующего торговца, чьё лицо, как ему теперь вспоминалось, было столь же безжизненно, как у его собственных творений. Книга сия, лишённая заглавия, переплетённая в кожу, чьё происхождение не смел и помыслить, повествовала о тёмных искусствах, о путях расщепления души, о создании двойников и духов. Страницы её были испещрены не столько буквами, сколько некими знаками, похожими на судорожные биения чьих-то нервов, запечатлённые на пергаменте; и лишь разум, уже подготовленный долгим общением с потусторонним, мог разобрать в сих каракулях связный текст. Именно там, на последних, почти истлевших листах, он и отыскал описание ритуала «Великого Разделения» — процесса, сравниваемого автором с «психической ампутацией», с добровольным рассечением собственного духа наподобие того, как хирург рассекает плоть, но в тысячу раз более мучительным, ибо рана, наносимая душе, не знает заживления и кровоточит вовеки.
Казимир, чей разум уже перестал различать границы между возможным и немыслимым, ухватился за сию идею с фанатичным рвением. Он принялся готовиться. Мастерская, и без того похожая на склеп, была превращена в подобие алтаря или, точнее, в зал для чудовищной операции. Он завесил все окна плотным, чёрным бархатом, дабы ни один луч дневного света не мог проникнуть внутрь. На полу он мелом, смешанным с чем-то тёмным и липким, начертил сложные круги и геометрические фигуры, в центре коих поместил два кресла: одно — для себя, другое — для своего двойника. Вокруг он расставил семь древних, массивных канделябров, в коих возжёг семь чёрных свечей, чей чадный, удушливый дымок поднимался к потолку тяжёлыми, змеящимися спиралями, наполняя воздух запахом гари и тления. В ногах у марионетки он положил тот самый фолиант, раскрытый на странице с описанием ритуала, а у своих собственных ног поместил большое, треснувшее зеркало в потускневшей серебряной раме, дабы наблюдать за процессом не только изнутри, но и как бы со стороны.
Когда всё было готово, он, испытывая странную смесь священного трепета и оскверняющего ужаса, облачился в некое подобие ризы, сшитых из тех же тёмных тканей, что и одеяния его двойника, дабы стереть и последние видимые различия между творцом и творением. Затем он занял своё место в круге, прямо напротив своего безмолвного двойника. Глаза куклы, те самые стеклянные бусы, что он с так тщательно подобрал, теперь, в отсветах семи пламеней, казалось, обрели глубину, в них плясали зловещие огоньки, словно насмехаясь над его страхом. Он протянул вперёд дрожащие руки, и его пальцы сплелись с холодными, резными пальцами марионетки в жутком, ненатуральном рукопожатии. Контакт был установлен.