Возвращение в гримёрку — сию тесную, уединённую келью, заставленную ящиками с красками, париками и бездушными запасными лицами его кукол — было похоже на бегство осуждённого в камеру, дабы укрыться от взоров палачей и ликующей толпы. Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, чувствуя, как древесина отдаёт в его измождённое тело холодом, и зажёг единственную свечу. Пламя, жалкое и неровное, заколебалось, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени, которые тут же принялись разыгрывать свой собственный, немой спектакль безумия. Воздух был спёртым и густым, насыщенным запахом скипидара, воска и чего-то сладковато-тлетворного, будто от давно забытого в угоду фрукта. Здесь, в этой каморке, он был отрезан от внешнего мира; сюда не долетали ни смущённый гул аудитории, ни яростные упрёки месье Леграна, кои, он знал, непременно последуют. Здесь царила тишина — тяжёлая, зловещая, полная невысказанных угроз и притаившегося ужаса.
И тогда, едва дыхание его начало немного выравниваться, а свинцовая тяжесть в конечностях — отступать, дабы смениться дрожью полного изнеможения, взгляд его, помимо его воли, упал на зеркало в золочёной, потускневшей раме, что висело напротив, над умывальным столиком. Оно было его старым спутником, свидетелем тысяч перевоплощений; в нём он примерял личины для своих кукол, в нём же искал подтверждения собственной, ускользающей реальности. И теперь, в его мутной, запылённой глубине, он увидел отражение. Своё собственное? Да, вначале ему показалось, что да. Усталое, бледное, испачканное гримом лицо, с впалыми щеками и запавшими глазами, в коих плясали отсветы свечного огня — отсветы, похожие на тлеющие угли в пепле. Он видел свой силуэт, плечи, свою простую, тёмную блузу. Но затем, когда сознание его, затуманенное паникой и усталостью, начало фокусироваться, его охватило странное, леденящее ощущение диссонанса. Что-то было не так. Ужасно не так.
Отражение в зеркале было не совсем его отражением. Поза его двойника была чуть более прямой, плечи — чуть менее ссутуленными. И выражение лица... На его собственном лице застыла гримаса измождения и страха, в то время как у того, в зеркале, на губах играла едва заметная, застывшая улыбка — не радостная, но язвительная, полная холодного, безмолвного издевательства. И за спиной этого искажённого подобия самого себя, в тёмном углу гримёрки, который в реальности был пуст, в зеркальном мире стояла Она. Марионетка-двойник. Та самая. Она стояла сзади и чуть справа, её восковое лицо было обращено к его затылку, а её стеклянные, безжизненные глаза, казалось, смотрят не на его отражение, а прямо сквозь зеркало, прямо в него, в самую душу.
С криком, в коем смешались ужас и ярость, он рванулся вперёд, оттолкнувшись от двери. Он не думал, не размышлял — им двигал слепой, животный импульс уничтожить этот дьявольский образ, это насмешливое подобие. Он резко обернулся, вглядываясь в тот самый угол, где в зеркале стояла кукла. Угол был пуст. Лишь тяжёлый, пыльный гобелен висел на стене, изображающий блеклую сцену охоты. Никакой марионетки. Ничего. Он метнулся к пьедесталу в центре комнаты, где она должна была находиться, — он также был пуст. Двойник исчез.
Задыхаясь, с бьющимся как молот сердцем, он медленно, с невыразимым страхом, вновь повернулся к зеркалу. И оно, это око в иной, извращённый мир, по-прежнему показывало ту же картину. Он сам, бледный и перекошенный от ужаса, и за его спиной — всё та же неподвижная, стоящая в несуществующем углу фигура двойника. Но теперь ухмылка на восковом лице стала шире. Уголки губ приподнялись ещё на малую, но зловеще заметную толику, обнажая под ними ровную, белую линию деревянных зубов. Это была улыбка триумфа, улыбка существа, знающего, что оно наблюдает за своей жертвой из недосягаемого убежища, из самой сути иллюзии.
В этот миг тонкая нить, что ещё удерживала рассудок Казимира, лопнула с сухим, беззвучным треском. Ярость, тёмная, слепая и всепоглощающая, затопила его, смыв последние остатки страха. Он не видел больше ничего: ни комнаты, ни свечи, ни собственного отражения. Он видел лишь эту ухмылку, эту насмешку, это вторжение неведомого зла в последнее его пристанище. С низким, хриплым рыком, вырвавшимся из самой глубины его гортани, он сжал правую руку в кулак и с размаху, вложив в удар всю силу своего отчаяния и ненависти, обрушил его на центр этого дьявольского зеркала.