Но то была не его тень.
Силуэт на стене был несоразмерно высок и худ; длинные, паучьи конечности двигались с резкой, отрывистой грацией. На голове высился остроконечный колпак, отбрасывавший стреловидную тень, пронзавшую потолок. А по контуру всего этого ужасного видения, от колпака и до невероятно длинных, тонких пальцев, бежала, переливалась, позванивала мириада крошечных, отчётливо видимых даже в этом теневом представлении, бубенцов. Тень эта жила своей собственной, зловещей жизнью. Она изгибалась, покачивалась, и вот — она склонилась в глубоком, театральном, исполненном невыразимой насмешки поклоне. Поклоне, обращённом к нему, Казимиру.
Он сидел, парализованный ужасом, который превосходил все известные ему доселе страхи. Это был не страх смерти, но страх полного, абсолютного уничтожения собственного «я», страх перед тем, чтобы стать свидетелем собственных похорон, где он же будет и покойником, и зрителем. Все мускулы его тела одеревенели, превратившись в камень; он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не мог даже отвести взгляда от этой пляшущей на стене фигуры Апокалипсиса. Дыхание его застыло в лёгких; сердце, казалось, остановилось, замерло в ледяном ожидании. Он пытался закричать, но горло его было сжато невидимой рукой, и из груди вырвался лишь слабый, сиплый звук, похожий на предсмертный хрип.
И тогда звук сей был поглощён, а на смену ему пришёл голос. Он прозвучал не снаружи, не из угла комнаты, где плясала тень, и не из-за его спины. Нет, он возник прямо в его сознании, ясный, отчётливый, металлический, словно отлитый из холодного, полированного серебра. В нём не было ничего от того многоголосого шёпота, что преследовал его прежде; это был голос единый, цельный, полный нечеловеческого разума и язвительной, уничтожающей иронии. Каждое слово падало в его мозг, точно отточенная бритва, оставляя после себя кровоточащие порезы.
— Репетиция подходит к концу, маэстро, — произнёс Голос, и в интонации его сквозила почти что отеческая снисходительность, смешанная с безграничным презрением. — Ты так усердно готовился, так старательно выстраивал свои кукольные миры, так искусно дергал за ниточки тех, кого считал слабее себя. Ты был прекрасным учеником. Превосходной гримершей, подготовившей сцену для главного актёра.
Казимир чувствовал, как его рассудок, этот последний оплот, трещит по швам, готовый рассыпаться в прах. Он видел, как тень на стене выпрямилась, и её длинные пальцы сделали изящное движение, будто поправляя невидимые манжеты.
— Готовься к премьере, — продолжал Голос, и насмешка в нём стала ещё ощутимее, ещё нестерпимее. — Сколько я ждал этого момента… Ждал, пока твоя гордыня не достроит последнюю ловушку, пока твой страх не расчистит мне дорогу. И знаешь, что приятнее всего?
Внутри него воцарилась ледяная пауза, казавшаяся вечностью.
— Я уже примериваю твой фрак…
При этих словах тень на стене подняла руки, и Казимиру, в припадке обострившегося до галлюцинаций восприятия, почудилось, что очертания её действительно сливаются с контурами его собственной тени, будто некий призрачный портной сшивает их воедино в чудовищный, не подлежащий распарыванию шов.
— …он мне немного великоват, — прозвучал Голос с лёгким, почти что светским вздохом сожаления, — но я это исправлю.
И с последним, многообещающим и смертоносным словом пламя свечи дрогнуло в последний раз и погасло, погрузив комнату в абсолютную, непроглядную, словно бы сотканную из самого вещества безумия, тьму. Но тьму не пустую, а наполненную до краёв безмолвным, торжествующим присутствием Того, Кто Ждал за Занавесом. И Казимир, парализованный и безумный, сидел в своей коляске, понимая, что он более не хозяин этого дома, не творец своих кукол и не владелец собственного тела. Он был всего лишь пустой оболочкой, сценой, на которой вот-вот должна была начаться премьера пьесы, режиссёром которой был он сам, но главную роль в которой отныне играл не он.
Глава 11. Двойник обретает самостоятельность
Безумие, как и смерть, подкрадывается не грубыми шагами, исполненными грохота и ярости, но неслышными, ползучими тенями, что сперва лишь чуть затемняют края восприятия, подобно плесени, зацветающей в сыром углу склепа. И Казимир, чей разум и без того был истончён, подобно пергаменту, сквозь который проступает пламя свечи, начал замечать сии тени в тот период ужасного затишья, что воцарилось в доме после ночи явления Незнакомца. Тишина, что окутала особняк, была тягучей и зловещей, подобной предсмертному покою; воздух, застоявшийся в бесконечных комнат, казалось, вобрал в себя саму сущность тления, и каждый вдох приносил с собой незримые миазмы медленного распада. В этой гнетущей атмосфере, где даже пыль, кружащаяся в бледных столбах лунного света, лениво проливавшегося сквозь разбитые витражные стёкла, двигалась с какой-то зловещей преднамеренностью, единственным его спутником, его Альтер-Эго, его проклятием и единственным утешением, оставалось творение его рук — кукла, двойник, сидящий в своём кресле с видом вечного, неумолимого судии.