Пауза, последовавшая за этими словами, была насыщена таким густым, невыносимым ужасом, что Казимиру почудилось, будто стены комнаты начали медленно сдвигаться, угрожая раздавить его.
— Но… Он… это сделал, — продолжал двойник, и в произнесении этого местоимения — «Он» — сквозило нечто, заставившее кровь Казимира стынуть в жилах. Это было не просто упоминание, это было благоговейное, почти религиозное признание высшей силы. — Он простёр свою длань и коснулся меня. Он изгнал последние остатки твоей неуверенности, твоих жалких человеческих колебаний. Тот, кто посетил нас в ту ночь, не просто утвердил моё бытие — он его… очистил. Отсек всё лишнее. Всё слабое. Всё тленное.
Голос двойника приобрёл новую, металлическую твёрдость, звуча теперь с неумолимой, почти пророческой силой.
— И теперь я — эволюция. Я — следующий шаг. Я — Казимир, свободный от страха, что гложет тебя по ночам. Свободный от сомнений, что отравляют каждую твою мысль. Свободный от этой слабой, болезненной, мясистой оболочки, что ты столь неразумно называешь собою. Ты стремился к совершенству, но был не готов заплатить за него цену. Я же — и есть цена. И я — сама эта цель.
Казимир слушал, и с каждым произнесённым словом его разум, подобный ветхому кораблю, застигнутому в открытом море чудовищным штормом, всё ближе подходил к той черте, за которой лежало лишь полное и окончательное крушение. Он чувствовал, как его собственные мысли, его собственные тайные желания, его сокровенные, постыдные мечты о чистоте и освобождении от бремени плоти обращаются против него, обретая голос и форму в этом создании из дерева и воска.
— Нет… — простонал он, бессильно качая головой. — Это кошмар… Это наваждение…
— Нет, — холодно и безапелляционно парировал двойник. — Это — освобождение. Ты был горшком, в котором глине было суждено обрести форму. Горшок разбивается, дабы явить миру сосуд совершенный. Твоя роль, о создатель мой, исполнена. Ты более не нужен. Ты — пролог, что подлежит забытью. Ты — шелуха, что должна быть отброшена. Я же — есть грядущее. Я — есть истинный Казимир.
И в тот миг, когда последнее слово прозвучало и растворилось в тяжёлой, гнетущей тишине, Казимир почувствовал нечто новое. Не просто страх, не просто ужас, а нечто гораздо более страшное и окончательное — полное, абсолютное одиночество. Он был один в этой комнате, один в этом мире, один во всей вселенной. Ибо то, что сидело напротив него в темноте, не было ни человеком, ни духом, ни демоном. Это было его собственное отражение, отполированное до блеска, очищенное от скверны человечности, и в своей леденящей совершенности оно было несравненно ужаснее любого монстра, рождённого адским пламенем. Оно было его собственной судьбой, явившейся ему в зримом облике, чтобы возвестить один-единственный, окончательный приговор.
Та ночь, исполненная голосов из бездны и леденящих душу откровений, миновала, уступив место утру серому, блёклому, лишённому всякой надежды. Свет, что пробивался сквозь запылённые витражи, был не живительным сиянием, а бледным, болезненным свечением, подобным тому, что исходит от гнилого пня в глубине леса. Казимир не сомкнул глаз ни на мгновение; он просидел в своём кресле, окаменевший, превратившись в живой памятник собственному ужасу, в то время как слова двойника, эти отточенные, ядовитые кинжалы, вонзались в его сознание снова и снова, вырезая на его израненной душе неизгладимые руны рока. Он был разбит, уничтожен, низвергнут в пучину такого отчаяния, по сравнению с которым сама смерть казалась желанным избавлением. Физическое существование стало для него непереносимой тяготой; каждое биение сердца отдавалось в его висках глухой, похоронной дробью, а в ушах стоял непрерывный звон — похоронный перезвон по его рассудку.
Когда первый слабый луч дня упал на лицо двойника, Казимир, движимый последним, чисто животным импульсом самосохранения, попытался встать. Ноги его не слушались, они онемели и затекли, словно превратились в чужеродные, деревянные обрубки. С трудом, опираясь на подлокотник, он поднялся и, пошатываясь, как пьяный, направился прочь от этого места, от этого воплощённого кошмара, желая лишь одного — укрыться в глухих, тёмных покоях библиотеки, где, быть может, тень разума могла бы ещё найти прибежище среди мёртвых букв и молчаливых фолиантов.