И тогда из уст раздался голос. Но то был не голос Казимира, не шепот призрака и не скрип старых балок. То был голос самого стражника — его собственный, грубоватый, с характерной хрипотцой и точно воспроизведенной интонацией, голос, который он только что слышал из своих уст. Звук был тих, но оттого не менее чудовищен.
— Всё в порядке, гражданин. Успокойся, — произнесла кукла, и каждое слово было точным, как оттиск печати на воске, слепком с его собственной, лишь что произнесенной фразы.
Эффект был мгновенным и сокрушительным. Стражник, человек, чья храбрость была проверена в уличных потасовках и поимке воров, отпрянул так, будто его ударили в грудь невидимым тараном. Лицо его, обычно красное от ветра и хмеля, стало мертвенно-бледным; глаза, широко раскрытые, выкатились из орбит, выражая первобытный, животный ужас перед неестественным. Он услышал не просто чужую речь; он услышал эхо собственной души, извлеченное из бездушного куска дерева. Рука его, сжимавшая дубинку, разжалась, и оружие порядка с глухим стуком упало на пыльный пол, но звука этого он, казалось, не услышал. Его губы, грубые и потрескавшиеся, беззвучно зашептали молитву или проклятие, а пальцы судорожно сложились для крестного знамения, дабы отогнать нечистую силу, с которой никакая земная власть не могла совладать.
— Матерь Божья… Силы небесные… — это всё, что он смог выдавить из себя, и, шатаясь, как пьяный, он сделал шаг назад, к выходу, готовый бросить всё и бежать из этого места, где сама реальность дала трещину и из неё на мир хлынул кошмар.
Видя это, Эмилия, сердце которой разрывалось меж страхом за себя и жалостью к нему, сделала порывистое движение к Казимиру. Она не видела поворота головы, не слышала зловещего скрипа — её сознание, отчаянно цеплявшееся за здравый смысл, объяснило всё игрой света и больным воображением. Она протянула к нему руки, в последний раз пытаясь достучаться до того, кто был когда-то любимым.
— Казимир, прошу тебя! Это лишь твое воображение, игра теней! Пойдем! Пока ещё не поздно!
Но едва слова сорвались с её уст, как двойник, чья голова всё ещё была повернута в их сторону, вновь пришел в движение. На сей раз не было ни скрипа, ни медлительности. Лишь едва заметный трепет прошел по его восковым чертам. И вновь зазвучал голос. Но теперь это был не грубый голос стражника. То был её собственный голос — голос Эмилии, тот самый, что звучал в их уютной гостиной много лет назад, полный слез, горечи и беспощадной правды, которую она однажды, в пылу ссоры, швырнула ему в лицо. И звучал он не громко, а как шепот, доносящийся из-за самой спины, ясный, отчетливый и пронзительный, как лезвие стилета:
— Ты никогда не станешь великим, Казимир! Ты лишь жалкий подражатель! Жалкий подражатель!
Слова эти, как ядовитые змеи, впились в Эмилию. Она застыла на месте, пораженная в самое сердце. Это были её слова, её собственные, вырвавшиеся когда-то в момент отчаяния, слова, о которых она с тех пор горько сожалела и которые старалась забыть. И теперь они вернулись к ней здесь, в этом аду, из уст чудовищной пародии на человека, произнесенные с той же интонацией, с тем же надрывом. Это было уже не совпадение, не игра восприятия. Это было колдовство, самое настоящее и самое черное. Взгляд её, полный ужаса и невыразимой боли, метнулся от безумного лика Казимира к неподвижному, застывшему вновь в своей скверной насмешке двойнику, и она поняла — всё кончено. Последний мост, соединявший её мир с его миром, рухнул в бездну, и в пропасти этой шептали её же собственными устами слова проклятия.
Душа стражника, простая и грубая, но оттого не менее ревностная в своей вере, не выдержала сего двойного испытания — зрелища говорящего идола и кощунственного пародирования голоса благородной девы. То, что он видел и слышал, не укладывалось в рамки его понимания мира; это было прямым вторжением, явлением дьявольщины, против которой его дубинка и свисток были столь же бесполезны, как детская погремушка против урагана. Лицо его, искаженное суеверным ужасом, побелело, как мел, и крупные капли пота выступили на лбу, подобно испарине на холодном камне склепа. Он более не видел перед собой одержимого аристократа — он видел одержимость саму, дьявола, пойманного в ловушку человеческой плоти, и место, где они стояли, стало для него притвором в самый ад.