— Отступи от меня, сатана! — прохрипел он, пятясь к двери, и его рука снова судорожно вывела в воздухе крестное знамение, широкое и неуклюжее, но исполненное страстной веры в его спасительную силу. — Не моё это дело! Не моё! Свяжитесь с отцами-экзорцистами!
И, не в силах более выносить леденящий душу взгляд стеклянных глаз двойника и бредовые речи Казимира, он развернулся и бросился прочь, его тяжелые сапоги гулко застучали по скрипучим половицам, а затем — по уличным камням, и звук этот быстро затих в сыром вечернем воздухе, оставив после себя лишь густеющую, как смола, тишину.
Эмилия осталась стоять посреди комнаты, одинокая и беззащитная перед лицом торжествующего безумия. Слова, вырвавшиеся из уст марионетки, отозвались в ней глухой, ноющей болью, словно вскрыли старую, едва зажившую рану. Она смотрела на Казимира, а он в свою очередь смотрел на нее с выражением не то победы, не то бесконечной жалости, и в его глазах читалось молчаливое: «Видишь? Я же говорил тебе. Теперь ты знаешь». Но она не видела доказательств — она видела лишь конец. Конец его разума, конец их любви, конец всякой надежды.
Слезы, которые она так храбро сдерживала, наконец хлынули из её глаз. Она медленно подошла к нему, и в её походке не было уже ни упрека, ни мольбы, лишь безмерная скорбь по тому, что было и чего уже никогда не вернуть.
— Они уже почти убили в тебе человека, — прошептала она, и голос её был тих, как шелест погребального савана. — Они выскоблили твою душу, Казимир, и наполнили пустоту своей деревянной, бездушной жизнью. Во мне нет более страха, лишь жалость. Прощай.
Она не стала ждать ответа, не стала смотреть ему в глаза в последний раз. Повернувшись, она пошла к выходу, её тень, длинная и скорбная, поползла по стене, смешиваясь с тенями недвижных кукол. Казимир, ошеломленный и внезапно осиротевший, сделал шаг вперед, его рука инстинктивно потянулась к ней, но слова застряли в горле, сдавленные чудовищным давлением невидимой силы.
И тогда случилось оно. Массивная, дубовая дверь мастерской, та самая, что вела в мир живых, в мир солнечного света и человеческих голосов, с грохотом, от которого содрогнулись стены и с полок посыпались крошечные винтики и пружинки, захлопнулась. Это был не просто звук захлопывающейся двери; это был звук падения крышки гроба, звук обрыва последней нити, звук приговора, приведенного в исполнение. Грохот был столь оглушителен и внезапен, что на мгновение даже Казимир вынырнул из омута своего безумия, и ледяная струя ужаса пронзила его сердце. Он замер, вперив взгляд в деревянные панели двери, за которыми только что исчезла Эмилия, унесшая с собой последний отсвет реальности.
Тишина, воцарившаяся после, была абсолютной и многослойной, как слои земли в могиле. И в этой тишине прозвучал новый звук — маленький, металлический, отчетливый. Щелчок. Тот самый щелчок, который он самолично встроил в сложный замок много лет назад, дабы оберегать свои творения от посторонних. Замок задвинулся.
Он был в западне. Заперт в собственной гробнице, в обществе своих детищ, чья неподвижность была теперь зловещей и угрожающей. Воздух стал еще тяжелее, он вяз в легких, как расплавленный свинец. Казимир медленно обернулся, впервые за долгие часы осознав весь ужас своего положения. Его взгляд скользнул по рядам кукол, по их застывшим улыбкам и стеклянным глазам, и ему почудилось, что их позы стали чуть более естественными, чуть более расслабленными, будто они облегченно выдохнули, избавившись от ненужных свидетелей.
И тогда тишину нарушил новый звук. Не скрип, не шепот, а сухой, отрывистый хлопок. Затем другой, и еще один. Аплодисменты.
Казимир, сердце которого замерло в груди, словно испуганная птица, обратил свой взор на источник сего кощунственного звука. То был его двойник. Кукла, его точная копия, сидела в той же позе, что и прежде, но руки её, некогда лежавшие на коленях, теперь были подняты, и ладони, выточенные из темного дерева, с мертвенной точностью хлопали одна о другую. На лице его не было ни улыбки, ни гримасы — лишь абсолютная, нечеловеческая пустота, из которой рождался этот леденящий душу, безжизненный стук.
И прежде чем Казимир смог издать хоть звук, хоть вскрикнуть от ужаса, к этим одиноким аплодисментам присоединился другой. Справа от него кукла-балерина, застывшая в изящном арабеске, медленно, с едва слышным скрипом опустила поднятую ногу и, повернув голову на негнущейся шее, начала хлопать своими крошечными, изящными ручками. Затем солдат у стены, чья рука всегда лежала на эфесе шпаги, поднял ее и стал бить металлической перчаткой по ладони из дерева. Одна за другой, как подчиняясь незримому сигналу, все обитатели мастерской — маркизы и шуты, пажи и короли — пришли в движение, поднимая свои конечности и производя тот самый сухой, костяной стук, что наполнил комнату оглушительным, хаотическим грохотом, подобным треску костей в колеснице смерти. Мастерская наполнилась этим звуком, вытеснившим последние остатки тишины, последние остатки надежды. И в центре этого безумного симфонического ада, под аккомпанемент аплодисментов своих творений, Казимир понял, что представление только начинается, и он — главный актер в пьесе, конец которой был предрешен и ужасен.