Казимир сжал виски пальцами, чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует отчаянный, лихорадочный стук. Он должен был сосредоточиться. Он вызвал в памяти образ Элеоноры — не той бледной, угасающей тени, что покоилась ныне в фамильном склепе, а той, что сияла когда-то, подобно утренней звезде во тьме его одинокой жизни. Ее смех, подобный перезвону хрустальных колокольчиков; ее глаза, глубокие, как лесные озера, в коих плескалась вся невысказанная нежность мира; легкий шелест ее платья, напоминавший о летнем ветерке. Он хотел поведать миру об их любви, о той трагедии, что разлучила их, о вине, что терзала его душу, подобно коршуну, вцепившемуся в плоть. Он хотел излить всю свою скорбь на бумагу, дабы она, претворенная в искусство, утратила свою жгучую силу и стала всего лишь прекрасной, горькой легендой.
С глубоким, прерывистым вздохом, в коем смешались решимость и отчаяние, он обмакнул острое перо в темную влагу. Капля, густая и медлительная, повисла на кончике, подобная капле запекшейся крови на лезвии кинжала. Он поднес его к бумаге, и его пальцы, обычно столь твердые и послушные, вдруг задрожали, объятые внезапным, необъяснимым страхом. Он почувствовал холодное прикосновение чуждой воли, скользнувшей по его позвоночнику, и в ушах зазвучал едва уловимый, насмешливый шепот. Он попытался его отринуть, сосредоточившись на светлом образе. И перо тронулось.
Но о, какое жестокое, какое кощунственное искажение ожидало его! Вместо нежного имени «Элеонора» его рука, движимая некоей демонической силой, вывела на ослепительной белизне листа одно-единственное, уродливое слово: «Гордыня». Буквы легли на бумагу угловатыми, резкими штрихами, словно высеченные на надгробной плите. Казимир вздрогнул и попытался оторвать перо, но пальцы его вдруг окостенели, сросшись с пером в единый, неподвластный ему инструмент. Он мог лишь смотреть, как его собственная рука, превратившаяся в руку писца из преисподней, продолжает свое гнусное дело.
И повествование потекло — мрачное, ядовитое, лишенное и тени той любви, что он чаял воспеть. Это была история не о нем и Элеоноре, но о некоем безымянном Властителе, могущественном и одиноком, что возомнил себя равным Творцу. Он, скучая в своем замке, воздвигнутом на вершине утеса, среди вечных туманов, возжелал создать нечто совершенное — не статую из мрамора и не картину на холсте, но живое, мыслящее существо, что стало бы зеркалом его собственного, несравненного гения. Долгие годы он трудился в своей башне, смешивая осколки снов, эхо чужих страданий, пыльцу ядовитых цветов забвения и лед одиночества. И вот, наконец, в одну безумную ночь, когда луна висела в черном как смоль небе, творение его ожило.
Но каким же чудовищным был этот плод его гордыни! Это не было прекрасным дитем его разума. То была бесформенная, пульсирующая тень, лишенная собственного облика, но наделенная бездной низменных инстинктов и неутолимой жаждой. Она не отражала своего создателя — она вбирала его в себя, как болотная трясина вбирает зазевавшегося путника. И вскоре Властитель понял ужасную истину: он не создал раба. Он породил своего Господина. Тварь, кою он нарек своим Детищем, не подчинялась ему; напротив, она диктовала ему свою волю, заставляя его плясать под свою дьявольскую дудку. Она питалась его страхами, росла на его отчаянии и находила сладость в его унижении.
Казимир писал, и пот струился с его лба, смешиваясь со слезами бессильной ярости. Он видел эти слова, эти фразы, эту проклятую историю, растекающуюся по бумаге, и с ужасом, леденящим душу, узнавал в ней черты своей собственной судьбы. Властитель, возжелавший стать богом для сотворенных им марионеток — разве это не он сам, Казимир, что дергал за ниточки судеб актеров на сцене, а затем и ниточки душ тех, кто имел несчастье приблизиться к нему? Его Детище, эта тень, пожирающая своего творца — разве это не Арлекин, не его собственное творение, его навязчивая идея, воплощенная в кошмарной реальности и обратившаяся против него? И разве его нынешнее положение — не та самая участь гордеца, ставшего рабом у ног своего же порождения?