Следующие несколько дней — если только можно было назвать днями те промежутки унылого, серого света, что с трудом пробивались сквозь занавешенные окна, сменяемые бездонными, тревожными ночами, — слились для Казимира в единый, непрерывный кошмар, в череду унизительных репетиций, каждая из которых вгрызалась в его рассудок подобно острой стамеске, высекая из него новую, более утонченную форму страдания. Он стал свидетелем, зрителем и жертвой собственного творческого умерщвления. Его двойник не просто превзошел его — он поглотил его сущность, присвоил его прошлое, его боль, его грехи и обращал их против него с таким искусством, о котором Казимир мог лишь тоскливо мечтать в лучшие свои времена.
И вот, в один из таких моментов, когда отчаяние достигло в его души той критической массы, за которой следует либо безумие, либо бунт, в Казимире затеплился слабый, но упрямый огонек сопротивления. Если он не может превзойти это творение, если он не может затмить его актерскую мощь, то, по крайней мере, он может отказаться от участия в этом фарсе. Он может сломать представление. Он может саботировать репетицию своим бездействием, своим уродливым и немым протестом. Ведь они — Арлекин и его приспешник — нуждались в нем, живом, чтобы довершить этот обряд унижения? Что значит пьеса без главного актера? Что значит танец, если один из партнеров отказывается двигаться?
Эта мысль, подобная тонкому лучу света, пробившемуся в погреб абсолютной тьмы, наполнила его странной, истерической решимостью. И когда двойник, с своей неизменной ледяной вежливостью, пригласил его к очередному дуэту, где Властитель впервые осознает свою порабощенность и пытается взбунтоваться, — Казимир, стоя посреди зала, сжал кулаки и уперся в паркет ногами с силой утопающего, цепляющегося за последнюю соломинку.
— Твоя реплика, — произнес двойник, его обсидиановые глаза сверкали в полумраке. — „Я — создатель твой! Я вдохнул в тебя жизнь! Как же ты смеешь обращать взор свой на меня, словно на равного?“ Произнеси это. С гневом. Со страхом. С тем надрывом, что рождается на стыке этих двух чувств.
Казимир молчал. Он свел взгляд к полу, к темным прожилкам на старом дереве, напоминавшим русла высохших рек на безжизненной планете. Он сконцентрировался на этом узоре, пытаясь отгородиться от реальности, уйти в себя, в глухую, непроницаемую крепость своего молчания. Он не произнесет ни слова. Он не отдаст им ни единой частицы своего страдания.
Двойник не проявил ни удивления, ни раздражения. Он лишь склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, что было доступно лишь ему.
— Отказ? — произнес он наконец, и в его голосе послышались нотки того самого сарказма, что сводил Казимира с ума. — Интересный выбор трактовки. Безмолвный протест. Жест отчаяния. Но, мой дорогой, это не по сценарию. Сценарий требует действий. Движений. Эмоций.
Казимир продолжал молчать, чувствуя, как его тишина становится его единственным оружием, его последним бастионом. Но затем случилось нечто, от чего кровь в его жилах обратилась в лед. Он не собирался двигаться. Он поклялся себе не делать ни единого жеста. Однако его правая рука вдруг сама по себе, помимо его воли, дернулась и поднялась, описав в воздухе неуклюжую, резкую дугу.
Ужас, холодный и пронзительный, сковал его. Он попытался опустить руку, но мышцы не повиновались. Вместо этого его левая нога внезапно согнулась в колене, заставив его тело неестественно накрениться. Он почувствовал, как его позвоночник выгибается, плечи сводит судорогой, а шея запрокидывается назад, будто невидимая рука с силой тянет его за волосы. Он был подобен марионетке, чьи нити дергает пьяный и злобный кукловод. Но нитей по-прежнему не было видно.
— Нет! — хрипло выкрикнул он, и его собственный голос показался ему чужим. — Я не буду!
В ответ его тело выкрутилось в новой, еще более болезненной гримасе. Мускулы натянулись до предела, суставы заскрипели, и острая, жгучая боль пронзила его, от поясницы до затылка. Его заставили сделать шаг вперед, затем другой — не плавный и уверенный, как у двойника, а резкий, дерганый, полный унизительной неловкости. Его губы сами собой растянулись в беззвучном крике, а пальцы скрючились, словно когти хищной птицы.
— Я… не… буду… — простонал он, чувствуя, как слезы беспомощности и ярости заливают его глаза.