И был с ним в этой гробнице искусств тот, кто именовал себя Арлекином, вселившимся в плоть его двойника — ужасающего подобия, сотворённого из воска, дерева и некоей непостижимой черной магии. Сие создание, чья наружность была до последней черточки, до мельчайшей морщинки точным отражением самого Казимира, ныне дышало жизнью, но жизнью чужой, холодной и насмешливой. Его движения, некогда столь же механические, сколь и у прочих марионеток, обрели плавную, почти змеиную грацию; его глаза, в коих прежде была лишь пустота, ныне горели неземным светом, излучая смесь презрения, всеведения и той неизбывной меланхолии, что присуща лишь тем, кто долго пребывал за гранью смертного понимания. Он, этот двойник-узурпатор, стоял посреди мастерской, и его фигура, облаченная в те же простые одежды, что и у Казимира, казалась средоточием всей тьмы, всей невыразимой жути, что наполняла сие помещение.
— Смотри же, прилежный ученик, — воззвал он, и голос его был подобен шелесту погребального савана, голос, в коем угадывались и знакомые тембры самого Казимира, и нечто чуждое, древнее и металлическое. — Смотри и постигай разницу меж ремесленником, что возится с бездушной древесиной, и художником, чей материал — сама ткань бытия.
И он простёр руку — руку, что была точной копией руки Казимира, но движущейся с нечеловеческой уверенностью. Он не дергал за видимые нити; нет, его персты изогнулись в воздухе столь причудливо, словно перебирали струны незримой, эфирной арфы. И в ответ на это движение тени на стенах — те самые, что лишь мгновение назад казались пассивными и бесформенными — вдруг ожили. Они отделились от каменной кладки, их очертания стали четкими, определёнными, и они закружились в немом, призрачном хороводе. Пляска их была зловещим ритуалом; их безглазые лики обращались к Казимиру, их удлинённые, искажённые конечности извивались в такт некоей призрачной музыки, что звучала лишь в самой глубине его разума, пробуждая там древние, первобытные страхи.
— Вот они, послушные рабы страха, — продолжал наставительным тоном Арлекин, и его губы, губы двойника, растянулись в улыбке, лишённой всякой теплоты. — Они всегда здесь, они всегда рядом. Они рождаются от каждого дрожащего пламени, от каждого неуверенного шага в темноте. Они — первейшая глина для ваятеля истины. Управлять ими — всё равно что дышать. Для этого не нужны нитки. Для этого нужна лишь воля.
Затем он сменил жест, и пальцы его сомкнулись, словно разрывая невидимую преграду. И внезапно тяжёлый, мёртвый воздух мастерской пронзил высокий, звенящий звук — словно крошечный, невидимый бубенец задрожал где-то в самом основании черепа Казимира. Звук этот возникал не в ушах, но в сознании, холодной, вибрирующей иглой вонзаясь в самые потаённые его уголки. Он звенел, этот призрачный бубенец, и звон его рождал чувство беспокойства, тоски, смутного воспоминания о чём-то утраченном навсегда, и от этого звука не было спасения, ибо источник его находился не вовне, а внутри его собственного существа.
— Воздух может петь любую песню, какую пожелаешь, — голос Арлекина вплетался в этот психический звон, усиливая его мучительное воздействие. — Он может звенеть бубенцами безумия или рокотать гимнами забвения. Он — инструмент бесконечно тонкий, и играть на нём — высшее наслаждение для того, кто познал мелодию хаоса.
Но главное действо было ещё впереди. Арлекин приблизил своё лицо к лицу Казимира, и его горящие глаза впились в помутневший взор кукловода. Он не закричал, не прошептал — нет, его слова возникли прямо в мозгу Казимира, тихие, властные, неотвратимые, словно мысль, рождённая его собственным, предавшим его разумом.
«Обернись», — прозвучало внутри него.
И повелительный шёпот сей нёс в себе такую непреодолимую силу, такую древнюю власть, что воля Казимира, и без того расшатанная и сломленная, обратилась в прах. Его мускулы, более ему не принадлежащие, повиновались без малейшего сопротивления. С негнущимся, скрипучим усилием, словно марионетка на нитях, кои дергает безжалостная рука, он стал поворачивать голову к запертой двери мастерской.