И тогда взор её, привыкнув к полумраку, уловил движение на сцене. Там, в царстве теней, где занавес, отороченный потускневшей бахромой, висел подобно траурному пологу, маячили две фигуры. Одна — высокая, истощённая до призрачной худобы, с лицом мертвецки-бледным в отсвете одинокой свечи, горевшей где-то в суфлёрской будке. Это был Казимир. Но не тот Казимир, которого она знала — блистательный, хоть и отмеченный печатью меланхолии, кукловод. Нет, это была его разбитая, измождённая тень, живой скелет, облачённый в чёрное, костлявые пальцы которого судорожно сжимали нити. А на этих нитях, отражая бледный лунный свет, плясала, извивалась, двигалась с неестественной, пугающей плавностью вторая фигура — кукла. Ужасный двойник. Совершенное подобие самого Казимира, вырезанное и отполированное до мертвенного, фарфорового блеска.
И репетиция, что разворачивалась перед её глазами, не была репетицией в том смысле, какой вкладывают в это слово смертные. Не было тут ни суеты помощников, ни режиссёрских указаний, ни проблеска обыденности. Это был не спектакль, но нечто иное, невыразимо более жуткое. Казимир, с лицом, искажённым нечеловеческим усилием и безумием, водил своими тварями по сцене, и кукла-двойник повторяла его движения, но с каким-то опозданием на мгновение, словно эхо, искажённое злобным умыслом. Их диалог, если то можно было назвать диалогом, состоял из шёпотов, столь тихих, что Эмилия не могла разобрать слов, лишь улавливая зловещий, монотонный гул, подобный жужжанию насекомого в стене старого дома. Они двигались в призрачном вальсе, кукловод и его творение, и граница между ними, между живым и неживым, между творцом и тварью, стиралась, расплывалась, угрожая исчезнуть вовсе.
Эмилия, затаив дыхание, прижалась к спинке бархатного кресла, чувствуя, как холодный ужас, тягучий и плотный, как смола, наполняет её вены. Она понимала, что стала свидетельницей чего-то запретного. Она видела последний акт некоей трагедии, разыгрываемой в одиночестве, трагедии, герой которой был одновременно и палачом, и жертвой. Этот танец на краю пропасти, этот безмолвный спор с собственным отражением был судилищем, где Казимир сам себе был и обвинителем, и подсудимым, и призрачным судьёй, чей лик был скрыт маской его же собственного безумия. И она, незваная гостья в этом святилище порока и отчаяния, чувствовала, как её собственная душа заражается ядом этого зрелища, и сердце её замирало в груди, словно крошечный, перепуганный зверёк, почуявший приближение хищника из мира теней.
И вот, в самый разгар этого призрачного действа, когда тени, отбрасываемые пляшущими фигурами, сплелись в некий единый, уродливый узор, случилось нечто, от чего кровь в жилах Эмилии обратилась в лёд. Внезапно, будто ощутив её присутствие каким-то тёмным, шестым ощущением, обитающим в самых глубинах его истерзанной души, Казимир замер. Его пальцы, сжимавшие нити, ослабли, и кукла-двойник, будто лишённая воли, застыла в неестественной, надломленной позе, подобно марионетке, чью нить внезапно перерезали. Голова его медленно, с трудом, словно поворачивалась на заржавевших шарнирах, поднялась, и его взгляд, блуждавший до того в пустоте безумия, устремился прямо в темноту зала, прямо на неё.
И в этот миг маска безумия, что скрывала его истинное лицо, спала. Исчезло напряжённое, искажённое гримасой усилие, испарился бредовый огонь в глубине зрачков. Эмилия увидела то, что, быть может, было страшнее самого безумия: чистый, кристальный, бездонный ужас. Ужас затравленного зверя, ужас души, прозревшей бездну и узнавшей в ней своё грядущее. Его глаза, огромные и потусторонне-яркие в мертвенной бледности лица, были полны немой мольбы, отчаяния, такого вселенского страха, что её собственное сердце, казалось, остановилось, замерло в ледяном параличе. И тогда губы его, сухие и потрескавшиеся, зашевелились. Не было слышно ни звука, ни единого шёпота в гробовой тишине зала, но она, завороженная этим взглядом, читала, читала без труда роковые слова, что складывались на его устах. Всего одно слово, простое и страшное, как удар похоронного колокола: «Беги».
Сила этого безмолвного крика, этого последнего всплеска человечности в океане безумия, была такова, что Эмилия инстинктивно отшатнулась, её пальцы впились в плюш кресла, и она приготовилась обернуться, чтобы последовать этому отчаянному повелению, бежать без оглядки из этого театра, из этого царства теней. Но едва это намерение родилось в её смятенной душе, как случилось нечто, заставившее её застыть на месте, скованную ужасом, превосходящим всякое человеческое понимание.