Он попытался сконцентрироваться, призвать те крупицы силы, что, как он полагал, еще оставались в его распоряжении, чтобы остановить это безумие, отбросить прочь эти ожившие кошмары. Но он не чувствовал ничего, кроме гнетущей пустоты. Его магия, та самая, что он считал своим даром и своим проклятием, исчезла, испарилась, как капля росы на раскаленной плите. Или, что было страшнее, она никогда и не принадлежала ему; она была лишь крохой, которую ему позволяли брать со стола истинного владельца, и теперь, когда он осмелился потребовать свое, стол был отдернут, и он увидел бездну под ногами. Его воля, его «дарование» оказались жалкой, бледной пародией на ту непостижимую, безличную мощь, которую с такой легкостью, с одним щелчком пальцев, проявлял его двойник. Он был не колдуном, а фокусником, развлекающим настоящего мага.
Арлекин, стоя в своем нетронутом круге, наблюдал. На его губах все так же играла та же тонкая, бритвенная улыбка.
— Постиг ли ты, наконец, цену сопротивления? — спросил он, и в голосе его звучала неподдельная, почти отеческая заинтересованность. — Цену твоего жалкого «отречения»? Ты не отказывался от дара, дурак. Ты пытался отказаться от долга.
Безмолвие, воцарившееся вслед за последним словом Арлекина, было горше любого упрека и страшнее любого грома. Оно висело в воздухе, густое и тяжкое, как саван, укутывающий усопшего. Хаос в мастерской утих, но не рассеялся; он замер, окаменел, превратив некогда родное убежище в статичный, застывший ад. Верстаки, застывшие в немыслимых позах, инструменты, вмурованные в стены и пол, куклы, распластанные в немых конвульсиях, — все это было монументом его поражения, склепом его воли. Казимир, пригвожденный к стене в своем углу, не находил в себе даже сил для дрожи. Он ощущал лишь леденящую пустоту, вакуум, где прежде обитали его надежды, его гордость, сама его сущность. Он был пустой скорлупой, откуда извлекли и растоптали ядро.
Арлекин медленно, с театральной неспешностью, ступил за пределы магического круга. Его ступни, обутые в башмаки, во всем идентичные казимировым, не издали ни звука, касаясь запыленного пола. Он шел через хаос, как князь проходит через свои владения, и беспорядок, им же самим и сотворенный, почтительно расступался перед ним. Преграды из ящиков и декораций сами собою отползали в стороны, открывая ему путь, прямой и неоспоримый, как путь судьбы. Он приблизился к Казимиру, и от него веяло не человеческим теплом, но холодом глубокой склепной сырости, смешанной с запахом старого дерева и ладана.
— Встань, — произнес Арлекин, и в его голосе не было приказа, но лишь констатация неизбежного. — Представление не может ждать своего актера. А ты, мой дорогой двойник, — его главное действующее лицо. Или, вернее сказать, кукловод.
Воля Казимира была сломлена, развеяна в прах. Не было в нем более ни искры сопротивления, ни тени былого высокомерия. И все же, когда прозвучали эти слова, его тело, повинуясь некоему глубинному, животному инстинкту самости, попыталось воспротивиться. Но оно более ему не принадлежало. Мышцы его ног, спины, шеи напряглись против его желания, и он, как марионетка, поднятая за нити, выпрямился и сделал шаг вперед, выйдя из своего угла. Движение это было механическим, лишенным всякой грации, той самой, что он когда-то вкладывал в своих деревянных актеров; теперь он сам был лишь деревяшкой, куском плоти, оживленным чужой, безжалостной рукой.
Арлекин провел его к центру комнаты, туда, где хаос был чуть менее плотным. Там, на полу, лежала одна-единственная марионетка. Она была точной копией его двойника, той самой, что он создал в попытке облечь в форму свое безумие. Марионетка Арлекина. Ее конечности были изящно сложены, а от крестовины, за которую держит кукловод, тянулись вверх тонкие, почти невидимые шелковые нити, теряясь в тени потолка, словно уходя в самое небытие.
— Подними ее, — мягко, почти ласково произнес Арлекин, указывая взглядом на куклу. — Возьми куклу. Это же твое творение. Ты хотел быть кукловодом? — Он усмехнулся, и звук сей был похож на скрип несмазанных дверных петель в заброшенном склепе. — Так будь им. Веди наше представление.
Рука Казимира, помимо его воли, дернулась вперед. Пальцы его, те самые, что некогда с такой любовью и тщанием вырезали эту роковую фигурку, с такой ненавистью пытались ее уничтожить, а затем с таким отчаянием — использовать в ритуале, теперь судорожно сомкнулись на холодной, отполированной до блеска деревянной кукле. Прикосновение к ней было подобно прикосновению к собственному гробу. Он чувствовал вес куклы, знакомый и в то же время невыносимо чужой. Он держал нити. Он был кукловодом.