Впрочем, стрелять с такого расстояния совершенно бесполезно, посему он тронул лошадь и стал приближаться.
— Пробил час расплаты за то, что ты сделал с Томасом Лейном, — заявил он.
Я пытался изо всех сил скрыть, что мне страшно. Хотя, признаюсь, поджилки так и тряслись.
— А как быть с Бздунишкой Дэном? Он-то не имел никакого отношения к твоему драгоценному приятелю.
— Достаточно того, что вы здесь учинили, — произнес Уивер этаким надменным тоном, словно лорд. — Он заслужил смерть. И ты тоже.
Пистолеты его по-прежнему смотрели на меня. Я тоже держал его на мушке, только вот пистоль мой был один против его двух. Впрочем, моя пушка стоила их — ведь за ней следил и заряжал ее великий мастер по оружию, покойный ныне Бздунишка Дэн. Я бы всяко успел раньше нажать на курок, чем этот выскочка еврей, а одного удачного выстрела мне бы вполне хватило.
И вот, значит, приближается он к той невидимой черте, откуда я, будь на его месте, начал бы палить. Тут я и стреляю первым. Он почти мгновенно отвечает. Однако ж мой выстрел оказался точным, а его — нет. Конечно, по моему разумению «точность» — это несколько иное, потому как пуля только чиркнула по его плечу. Но и этого хватило; от удара Уивер не удержался в седле и кувырнулся с лошади, пальнув с обоих стволов в небо по воробьям.
И понял я, что вот он — мой шанс.
— Ты! — ору я жирному. — Забрось его на мою лошадь.
И тычу пистолетом в Филлипа. А тот так и лежит скрюченный на земле и больше не шевелится.
Толстяк беспрекословно подчинился, и меньше чем через полминуты тело кучера было перекинуто поперек кобылы, а сам я восседал в седле. Уивер все еще пытался подняться на ноги. Он держался за плечо, и я заметил, что кровь оттуда так и хлещет. Кажется, попал я прямиком в кровеносный сосуд и очень надеялся, что рана не позволит ему погнаться за мной. Рисковать не хотелось, да.
Так что проскакал я мимо Уивера, выстрелил в него разик для порядку и помчался прочь. Пленник мой безмолвно покачивался в такт движению лошади, словно большой окровавленный мешок дерьма.
А потом были три часа безумной скачки домой, в Лондон. Все вышло, как вышло, и добрался я до города, когда уже совсем стемнело. Хоть и не настолько, чтобы на меня не обращали на улицах внимания. Но вот чем прекрасен Лондон, пусть он во многом и говенный город, — есть у него такая чудесная особенность: здесь никто не удивится, если заметит, как ты везешь перекинутое через седло неподвижное тело. Здесь и без этого, должен вам доложить, хватает развлечений. Кричат на углах бабы, продающие устриц и креветок, кричат торговцы пирожками, кричат шлюхи и сутенеры. По узким улочкам носятся сломя голову всякие идиоты в экипажах, фермеры тащат на продажу свиней. На мостовых тут и там попадаются кучи дерьма и лужи мочи, а возле лошадиных трупов пируют нищие. Небо над городом все в саже и копоти. Людишки, злые и напуганные, знай себе снуют туда-сюда. В общем, никому до меня не было дела, словно я и не человек вовсе, а муха навозная.
Хата моя находилась в районе Хокли-ин-зе-Хоул — надежное такое местечко. В этом лабиринте самопальных сооружений, у которых сроду не имелось адреса — да и улицы здесь были чисто условные, — никто не смог бы меня найти, если б я сам не показал дорогу. И хозяин у меня был что надо — видел, как я волоку этого черта Филлипа вверх по лестнице, но промолчал. Ну да я платил ему за молчание. Он даже помог мне затащить эту гниду в комнату, где мы и бросили его на пол. Я дал хозяину еще монету, чтоб наверняка ни о чем не тревожиться, и велел ступать прочь.
В квартире у меня было небогато, потому как здесь я не жил, только отдыхал. Жил я, понимаете ли, в тавернах да публичных домах с уличными красотками. Здесь же у меня имелась скромная кровать и кое-какая мебелишка, чтоб присесть и жратву поставить, когда я, бывало, здесь ел. И никаких глупостей вроде картинок на стенах, ковров на растрескавшихся досках пола или занавесей на рассохшихся окнах.
Еще пока мы ехали в Лондон, я заметил, что башка у Филлипа перестала кровоточить, а дыхание, сколько я мог судить, пришло в норму. От этого я враз повеселел. Зажег быстренько несколько ламп, чтоб лучше видеть. Потом взял ведро с водой, которой умывался утром, и окатил Филлипа. Тот сразу зашевелился, застонал, закашлялся и что-то зашипел. А потом и глаза открыл.
Тут я, значит, навел на него пистолет.
— Сядь, — говорю.
Он подчинился, потом дотронулся до головы рукой и тут же отдернул.