— Надо — добуду. Лучших гридней пошлю, только скажи куда.
— Идти недалеко, но слуги тебе не помогут, сам добывать должен. Гридень если и принесет живую воду, то это его вода будет, твоего сына она не поднимет.
— Что значит его вода? Мой холоп, значит, то, что он по моему приказу раздобыл, тоже мое!
— Это, государь, закон человеческий, а воды, что живая, что мертвая, по своим законам живут и людских установлений не слушают. Они не разбирают, кто чей холоп, и знают только прямое родство.
— Пусть так, — хмуро произнес Артемий. — Пойду сам. Дальше говори.
— Всякая вода чудесна, — уставившись в потолок, произнес травник. — Потому и баня лечит, и купание в крещенской проруби, но настоящая сила — только у живой и мертвой воды. А если их вместе слить, то получится вода простая, что в любой луже плещется. Разделить простую воду на живую и мертвую человеческих сил нет. Сделать это может только луна. В ночь полной луны, а это как раз нынешняя ночь, нужно прийти на берег родникового ручья. Думаю, в ближайшей пуще найдется такой, из которого на людской памяти никто не черпал воду. Из него пили звери и даже люди, но его не касался ковш водовоза или ведро хозяйки. Там надо лечь у самого кипеня, погрузив лицо в воду так, чтобы один глаз смотрел в подводный мир, а другой — на белый свет…
— Погоди! Ты ври, да не завирайся, — осадил лекаря боярин Артемий. — Я свою ухожу как пять пальцев знаю. Кабаны там водятся преизрядные и ручьев с криницами полно, но лес болотистый, берега у ручьев вязкие. Так что же, в грязь ложиться? И это ты мне предлагаешь?
— Да, государь. Князья да бояре считают себя чистыми, а прочих называют черной костью, но забывают, что праотец Адам, от которого мы все род ведем, создан был из грязи. Кто испачкан в земле, тот чист, ему от матери-земли все дастся. А кто дородство свое превыше неба ставит, тому от земли только могила преглубокая.
— Не пойму, ты лекарь или проповедник? Чешешь, словно поп с амвона.
— Так одно без другого не бывает. Мне дальше говорить ли?
— Говори, — мрачно произнес боярин.
— Так вот, ляжешь ты, боярин, в грязь, из коей вышел, и будешь лежать долго. А вода ледяная, родниковая, но надо терпеть. А как вытерпишь, то увидишь, что вода в ручье разделилась сама собой. Русло у ручья одно, а потока — два. В одном вода живая, в другом — мертвая. Где какая — не скажу — вопрос гадательный. Коли повезет, то знак тебе будет, а нет — наугад выбирай, только не слишком долго раздумывай. Как выберешь, зачерпывай из того потока и домой иди, больше тебе в лесу делать нечего.
— А из двух сразу воды набрать? — ревниво спросил Артемий. — В сказках всегда обе воды набирают.
— Так на то они и сказки: намек есть, правды нету. А в жизни за двумя зайцами погонишься — сам знаешь, с каким ягдташем домой воротишься.
— И что с той водой?
— Дадим младенцу испить, тут и узнаем, какую ты воду принес. Ежели живую, дитя мирно уснет и здоровым проснется. Ну а мертвую, то и сон будет вечный.
— Смотри у меня! — пригрозил боярин. — Не та вода окажется, скорой смерти не жди.
— То не от меня зависит, — постно ответил лекарь.
— А отвечать будешь ты.
Лекарь молча поклонился, потом напомнил:
— Дело к вечеру, а подходящий ручей еще не найден.
— Успею. А ты, пока я не вернусь, посидишь под замком.
— Воля ваша, — лекарь еще раз поклонился.
Ручей выбирали егеря, и протекал он в самой лесной чащобе, куда ни водовоз с бочкой, ни кухарка с ведрами при всем желании добраться не могли.
Егерей Артемий отослал, запретив появляться, пока не услышат звук рога. Совершенно не хотелось, чтобы кто-либо увидел, как боярин валяется в грязи.
Ручей медленно цедил ледяную воду. Дно было покрыто палым листом, по нему, волоча свои домики, ползали ручейники. Не верилось, что в таком месте может твориться нечто чудесное.
«Кожу со знахаря сдеру с живого и солью присыплю…» — подумал Артемий, с трудом укладываясь на вязкую почву. Кафтан мгновенно промок, липкая стылость проникла к телу.
Боярин Артемий Сухой был трижды женат, но первые две жены так и не смогли принести ему сына. Полный дом девок на выданье, а наследника нет. И знатностью, и богатством Артемий Сухой мог потягаться с иными князьями, домочадцы звали его государем, как не всякого князя зовут, а вотчину и многочисленные дачи, полученные от великого князя за верную службу, оставить некому.
И вот, наконец, у третьей по счету жены родился долгожданный наследник, и уже ходить начал, и лепетать не по годам разумно, как черная немочь свалила мальца.