— Так он уже большенький, — робко произнесла женщина. — Сиськи не ест, и кормилица его уже сухогрудая.
— Потому и говорю: приищи новую мамку. Вода эта не просто живительная, она еще и молодильная. А куда трехлетку молодить? Только в сосунки. С виду он большой, а в душе новорожденный. Его заново надо грудью кормить, повивальники ему стирать, учить разговаривать и ходить. Но это не беда, управитесь. Главное, что дитя живо и здоровья у него до ста лет хватит. Поняла ли?
— Поняла, батюшка.
— Вот и ладушки. А у тебя, боярин, что с лицом?
— Ерунда! — отмахнулся Артемий. — Онемело малость. Пройдет.
— Боюсь, что так просто не пройдет. Ты, боярин, никак на ручье лик свой пресветлый в мертвой воде омочил. Лечить надо.
«Ох, непрост лекаришка, — подумал Артемий. — Не разобрать, то ли он мне кланяется, то ли галится надо мной».
Вслух же сказал:
— Так лечи.
— Это дело нехитрое. Живой воды у тебя, почитай, полная фляга осталась. Сполосни лицо и глаз хорошенько промой, пока на нем бельмо не выскочило. Да воды не жалей, все одно она назавтра силу потеряет, станет обычной водой.
Артемий помылся из фляги и почувствовал, как исчезло онемение, коже вернулась прежняя жизнь.
— И впрямь, дивное твое снадобье…
Про себя же подумал:
«Нельзя такую тайну из рук выпускать. Обласкать надо лекаря, награду пообещать великокняжескую, а там и удавить втихаря, чтобы никому больше секрета не раскрыл».
Встряхнул флягу, проверяя, сколько воды осталось, спросил:
— А ежели не мыться мне этой водой, а испить, как ты сыну давал, что будет?
— То же и станется, что с сыном. Омолодишься, и здоровья прибудет на сто лет вперед.
Большего искуса не можно было представить. В последнее время в счастливой жизни Артемия Сухого все чаще появлялись скорбные минуты. Случалось это, когда боярин гляделся в серебряное веденецкое зеркало. Вместо черноволосого красавца оттуда смотрел старик. И не то беда, что борода седа, а то беда, что без сил — никуда. Вроде бы не ослабел еще, и в сражение воинов вести может, и на охоте не плошает, и женился в третий раз, взяв в жены пятнадцатилетнюю девушку, а прежней радости бытия уже нет. И в душе твердое осознание, что пройдет десять, от силы пятнадцать лет и годы согнут стан в дугу, а там и могила впереди замаячит.
И вдруг появляется возможность снова быть первым и в бою, и на пиру, и на охоте. Главное, чтобы никто и никогда не прознал, как боярину Сухому такое диво удалось. А потом можно будет к другому ручью сходить или сына послать, он к тому времени уже большим вырастет. Но сейчас главное — заткнуть рот лекаришке.
— Какую награду хочешь? — спросил он твердо.
— Мне, государь, ничего не надо. Отпусти меня, я и побреду к себе в пустыньку.
— Гей, казначея ко мне и стольника! — рявкнул боярин, а когда ближние слуги явились, приказал: — Гостя дорогого накормить как следует, насыпать ему серебра, сколько унесет, и проводить с почетом.
Поклонившись, слуги удалились исполнять полученные приказы.
— Век буду тебе благодарен, — произнес Артемий. — Появится какая нужда, приходи — помогу.
«А пока ты будешь пировать, — цедились расчетливые мысли, — пошлю верных людей перенять тебя по дороге. Пусть все видят, как я тебя проводил, и грешат на станичников».
— Щедрость твоя, государь, не знает предела… — знахарь поклонился, и вновь словно огонек мелькнул в его глазах.
«Да он как будто мысль неизреченную читает», — поневоле подумалось Артемию.
— Мысль твою, боярин, читать много хитрости не надо. Она у тебя на лбу огненными письменами начертана.
Артемий побагровел, словно мертвая вода по-прежнему обжигала его лицо. Такого позора он ожидать не мог. Но сдаваться и отступать боярин не собирался.
— Умен ты, чернокнижник, — процедил он, — но одного не учел. Я в твои тайны проник, а ты мне ничего сделать не сможешь, потому как ныне ты в полной моей власти. А уж когда я омоложусь, так и вовсе другой разговор с тобой будет.
Артемий поднял флягу с живой водой и одним глотком опростал ее.
В следующее мгновение он покачнулся и всем телом грянулся на пол. Опочивальню наполнил громкий обиженный плач.
— Государь, что с тобой? — боярыня бросилась к упавшему мужу.
— Что я и говорил, — спокойно ответил лекарь. — Омолодился твой повелитель.
— Как же — омолодился? Вон, и борода седая, и плешь на темени!
— Телом остался шестидесяти лет, а духом он теперь младенец новорожденный. Придется тебе, матушка, не одну, а дюжину кормилиц приискивать. Твоему благоверному ох как много молока понадобится. Да ты не переживай, это не надолго. Через год он ходить начнет, а через три годка они вдвоем с сыном во дворе наперегонки на палочках скакать будут. А до тех пор, пока боярин в разум не войдет, быть тебе здесь полновластной хозяйкой. Так что ты мне еще спасибо скажешь.