— Ты, похоже, даже не понимаешь, о чем я рассказываю, верно? Я — мы — предлагаем человечку помощь, а человечек даже не видит, что почти погрузился в пучину.
— Господь пастырь мой, он подведет… проведет меня… — немо шептал Томас, путаясь в словах, — будто в этом мире Божье Слово норовило сделаться просто словом, ничем не лучше и не хуже слов остальных.
Существо же вдруг вздернуло угловатую голову, словно принюхиваясь. Заворчало глухо, притопнуло кривыми вывороченными лапищами:
— Нам пора уходить — он нас учуял. Но мы еще встретимся с человечком. Встретимся.
От дворца пришел ветер: резкий, горячий, задувающий так, что засвистело и завыло над рекою внизу. Согбенная фигура существа расточилась, распалась, просыпалась пеплом, полетела Томасу в глаза мелкой пылью. Пыль эта набивалась в рот и нос, невозможно было ни вздохнуть, ни крикнуть, он судорожно смахивал пепел, сделавшийся красным, словно кровь, — и вдруг сел на постели, тяжело дыша. Сердце билось в горле, глаз было не раскрыть, — но он сумел, продрал, разлепил их: чтобы увидеть широкую кровать, стены гостевой комнаты и остро-салатные небеса за окном. Проснулся от душного кошмара в предрассветном часу.
Потом взглянул на руки — те были словно измазаны красноватым пеплом.
И тогда-то Томасу сделалось по-настоящему жутко.
Макги был спокоен и сосредоточен. Пистолет в его руке смотрел прямо Томасу в лоб, и не оставалось сомнений, что ирландец, спуская курок, даже не моргнет.
— Что, Фицпатрик, есть повод избавить мир от британца?
Тот осклабился:
— Я же говорил, что мы поладим, сэр. Вот только в этом мире нет особой разницы, британец ты или добрый сын зеленого острова. Поскольку зелены здесь, увы, вовсе не острова, сэр.
Похоже, Макги был в хорошем настроении. Но последнее, чего ожидал Томас, рассказав Фицпатрику о своем ночном видении, — приставленный к голове пистолет.
— Прошу прощения, сэр, — проговорил Макги, хотя не было похоже, что он извиняется. — Это единственный действенный способ отличить… э-э… одержимого, сэр.
— Я помню, помню, — проворчал Томас.
Сказать честно, он не слишком верил фокусам с монетой. Конечно, боги, демоны и все такое, но чтобы серебро превращалось в золото от одного прикосновения?
Томас, однако, хорошо помнил взгляд сэра Уильяма Лэма, когда он, Томас, читал то, что лорд премьер-министр называл «меморандумом Холла». Бумагу, полную странных обвинений в адрес генерал-губернатора страны Ксанад и доставленную мертвым конфидентом сэра Уильяма. Умершим где-то между Ксанадом и их миром.
Именно поэтому он без лишних слов подхватил со стола серебряный шиллинг, покрутил в пальцах, погрел в ладони, потер об обшлаг и показал Фицпатрику — все такой же светлый, белый кругляш с профилем короля-рыболова.
Приподнял вопросительно бровь:
— Что-нибудь еще? Может, сыграешь мне на волынке, а я спляшу «Иву над ручьем»?
Макги ухмыльнулся:
— Пожалуй, сэр, тогда бы я от удивленья копыта отбросил. А оставлять вас наедине с этой чертовщиной — не по-христиански, пусть вы и англичанин.
Он протянул Томасу пистолет рукоятью вперед.
Тот хотел отказаться — все же шутки с оружием казались ему неоправданно детскими, однако Фицпатрик был непоколебим.
— Сэр, — говорил, протягивая оружие, — уж поверьте: такие правила пишутся кровью выживших, — и взял монету.
Серебро, конечно же, и в его пальцах осталось серебром.
Сад был обустроен по местным канонам: без геометрической простоты дорожек, свечей кипарисов и аккуратно подстриженного кустарника; но и никаких привычных холмов и насыпей британских поместий, никакого притворства. Здесь не пытались изображать дикость — и не пытались подчинять ее. Здесь дикость и была культурой, здесь боги ходили меж людьми — и мир прогибался под их стопами.
Тропки закручивались спиралями — и никуда не вели. Деревья превращались в мостики, а мостики водопадами спадали вниз. Кусты походили на стайки попугаев и, казалось, перепархивали с места на место, стоило лишь отвести взгляд.
В садах страны Ксанад с непривычки начинала кружиться голова — но при этом становилась до странного ясной и хрустально-прозрачной; только вот самые главные мысли словно лежали подо льдом: видны, но недостижимы.
— Порой мне кажется, что раньше — во времена Греции или Египта — дверь сюда была не калиткой, но воротами. И за вдохновением древние отправлялись именно в эти сады. — Госпожа Франческа, укрывшись под кружевным зонтиком, не глядела на Томаса, но он отчетливо видел полуулыбку на ее губах. — А может, и сами боги тех времен пришли в наш мир именно отсюда.