— Сашенька, неужели это ты? — прохрипел я в трубку.
— Ну, я…
— С тобой… ничего не произошло?..
— Вроде, нет… Двойку вот получила. По литературе…
— И это все?.. Слава Богу! Как мама?
— А что мама? С мамой порядок… У меня теперь отчим… Новый…
— Как это, новый?..
— Да у меня от этих отчимов уже крыша едет… Мама моя человек тонкий, увлекающийся… Этот, вроде, ничего, тихий… Как выпьет, все сидит на кухне и в окошко смотрит…
— Сашенька, я тебя прошу, не выходи из дому вечером… Сейчас стало страшно опасно, ты молодая девушка, и все такое…
— О чем это вы?! Раньше, что, лучше было?.. Носились эти, бритоголовые, на джипах, только берегись… У нас одну девочку из параллельного класса…
— Сашенька, — перебил я, — сейчас я скажу, может быть, самую важную для меня вещь. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!
Я слышал, как она захихикала.
— Саша, ты слышишь меня? Когда это все кончится, я увезу тебя далеко-далеко…
— Правда?.. И куда же?..
— Правда, правда! А теперь, пока… Привет маме и этому… в окно впередсмотрящему… Целую…
— Я тоже…
Я положил трубку. Значит, не она. Слава Богу!.. Я вспомнил горестное видение в тумане пивной. И мне стало стыдно…
В дверях появилась Слава. Она подошла ко мне. Мы обнялись.
— Я очень… привыкла к тебе.
— И я…
Я увидел у нее в руке тоненькую тетрадь.
— Нашла на антресолях, в кухне… Она была вложена в книгу. В томик стихов Пушкина. Господи, чего там, на антресолях, только нет! Даже самовар. Кажется, он медный… Такой самовар в Париже стоит бешеных денег… Ты уж прости меня, но я заглянула в тетрадь, думала, а вдруг там любовное послание… Там твой отец… он пишет… это тебе…
— Слава! Дай мне слово, что ты отныне из дому без меня ни на шаг!
— У тебя такое лицо!.. Что случилось?
— Поклянись! — закричал я.
— Хорошо, хорошо… Успокойся. Я как твоя гражданская…
— Слава!..
— Хорошо, клянусь! Сознаюсь, мне и самой страшно. Ох, Господи, скорее бы все это кончилось! Как ты думаешь, кончится это когда-нибудь?..
— Рано или поздно… кончится, — сказал я твердо.
Глава 28
Я открыл тетрадь. Это было письмо отца. Начиналось оно так:
"Сыночек мой!".
Я опустился на стул. У меня защипало в глазах. Деликатная Слава отошла и тихо пристроилась на краешке стула.
"Сыночек мой! — продолжал я читать. — Я умышленно вложил это письмо в книгу со стихами А.С. Пушкина.
Я знаю, пройдет немало лет, прежде чем ты дорастешь до того момента, когда тебя потянет к этому необыкновенному поэту, который опередил не только свое, но и наше время.
Для того чтобы приблизиться к пониманию этого гениального человека, недостаточно быть студентом твоей Академии. Надо прожить подольше.
Надо пережить смерть близкого человека, познать любовь, измену, предательство, пройти путем ошибок и заблуждений, короче, я надеюсь, годам к сорока ты откроешь для себя этого поэта, потом откроешь и книгу и найдешь это письмо.
К тому времени утихнет боль утраты — ты ведь любил меня, правда? — и ты сможешь спокойно прочитать эти строки. Оговорюсь сразу, это письмо не свод нравоучений, которыми любят снабжать своих потомков благопристойные и благодетельные родители.
Скажу честно, я не был ни тем, ни другим. И я далек от мысли тебя поучать. Ты знаешь, это было не в моих правилах. Последние годы я был очень одинок. Ваша мама давно умерла… Вы же с братом отдалились не только друг от друга — что меня всегда сильно огорчало, но и от меня.
Возможно, вы по причинам, свойственным эгоистичной молодости, не замечали, как мне одиноко, но мне было от этого не легче. И я страдал. И страдал, как ты, наверно, помнишь, вас в этом никак не укоряя. Но я не об этом.
Это письмо не исповедь, хотя, если ты наберешься терпения и дочитаешь его до конца, то, скорее всего, найдешь все-таки в нем и исповедальные нотки…
Моя сознательная жизнь пришлась на то время, когда официальная идеология отрицала Бога.
Я уверен, что к смерти нужно подходить подготовленным. Не спрашивай меня, откуда я взял, что умру через несколько дней. Я оставляю за собой право унести эту тайну в могилу…
Считай, что я просто знаю это, и все. Не скажу, что знание достаточно точной даты своей смерти так уж сильно вдохновляет меня. Но мысли, которые в этой связи возникают в моей голове, призывают меня признаться тебе, что сейчас, когда мне до смерти, можно сказать, рукой подать, я не готов к ней!