…Если бы она могла выразить то, что испытывала от близости с темпераментным кавказцем, то, наверно, сказала бы, что Лаврентий Павлович настоящий секс-рыцарь с легким садомазохистским уклоном.
То, что он проделывал с партнершей и что он принуждал ее проделывать с собой, можно было объяснить не только полувековым воздержанием страдальца, но и его природной потенцией, о которой еще в тридцатые годы двадцатого столетия ходили легенды, имевшие под собой абсолютно реальную основу.
…А тем временем, когда Лаврентий Берия валил богатыршу на кровать, страна наша, прежде великая и неделимая, Россия, Русь! — восславленная в тысячах поэм, воспетая генерациями ни во что не веривших борзописцев и рифмоплетов, энергично подталкиваемая справа и слева лихоимцами и демагогами, называющими себя, кто — демократами, кто — коммунистами, валилась в пропасть, на дне которой ржавели фальшивые сребреники и белели кости преданных толпой правозащитников.
…На улицах с наступления темноты уже давно стало ходить небезопасно.
Совсем молодые люди, сбившись в большие опасные группы, шатались по вечерней Москве в поисках легкого хлеба. И поскольку, как сказал И.В. Сталин, моя жизнь с некоторых пор стала всецело принадлежать партии и народу, я решил обезопасить ее от неожиданностей.
Учитывая это и повинуясь своим мрачным провиденциальным мыслям, я разжился маузером, допотопным монстром с исцарапанным стволом и отполированной мозолистыми революционными ладонями деревянной рукояткой.
На пистолете когда-то, в незапамятные времена, была выгравирована надпись, которую я, напрягшись, прочитал так: "Красному… (дальше стерто временем)…яйцу Иосиф Мертваго… (опять стерто)…отменного зада… (стерто)…".
Поначалу я подумал, что революционным оружием посмертно — к этому склоняла безжизненность фамилии "Мертваго" — был награжден некий Иосиф, обладавший при жизни какой-то великолепной — просто отменной! — задницей и выдающимися, красными, как у индейца, яйцами, что, учитывая сложность и запутанность революционного времени, вполне могло, допускаю, послужить серьезным основанием для награждения.
Из-за этой-то надписи я и не хотел поначалу приобретать исторический пистолет, но жаждущий опохмелиться сомнительный гражданин в потертом пальто, валенках и соломенной(!) шляпе, уверенно разъяснил мне зашифрованную временем надпись, из которой следовало, что это оружие было вручено"…красному бойцу Иосифу Мертваго за выполнение ответственного задания от лица командования Первой Конной армии". И вручено, несмотря на кладбищенскую фамилию, по всей видимости, при жизни награжденного.
Сомнения отпали и, расплатившись с забавным продавцом, я покинул рынок в Малаховке, — а дело происходило там, — спрятав пистолет за пазухой.
По пути в Москву, в электричке, ощущая под мышкой приятную тяжесть приобретенной вещи, я решил быть сильным, дьявольски сильным, как кадет Биглер из бессмертного романа, когда тот, заплаканный, обделавшийся, но не сломленный, обдумывал свой путь к славе.
Стоя в тамбуре, я уже не боялся мрачных субъектов, которые бродили из вагона в вагон: у меня теперь было все необходимое для обороны.
Я настолько нагло посмотрел в глаза двум подозрительным субъектам с поднятыми воротниками и в серых кепках, надвинутых на лоб, которые стояли вместе со мной в тамбуре и курили "Беломор", что те не выдержали и, как-то вдруг засуетившись, поспешно вышли на первой же остановке.
…Вагон гремел на стыках. За давно не мытыми стеклами проплывали хилые подмосковные домишки с крышами, присыпанными грязным снегом.
Я думал о надписи. Думал о несчастном еврейском юноше Иосифе Мертваго, поверившем в революционные идеалы и в светлую, счастливую и свободную от черты оседлости Россию. Думал и о его возможной дальнейшей судьбе.
Бесстрастный внутренний голос нашептывал мне, что из этого вот маузера, уже нагревшегося у меня под пальто, был, скорее всего, шлепнут и сам его хозяин, достославный красный боец Иосиф Мертваго, мир праху его!
Поставили его, бедолагу, к стенке за неполное соответствие этим, уже упомянутым, революционным идеалам. И не успел он крикнуть мальчишеским голосом "Мама!" или того хуже — "Да здравствует Ленин!", как такие же, как он, отважные красные бойцы без лирики и сантиментов понаделали дырок в его хилой революционной груди.
А может, и не провинился он ни в чем, а просто ради забавы его боевые друзья укокошили того, с кем еще вчера вместе глушили самогонку, распевали боевые песни и вешали на осинах подозрительных священников и обобранных мужиков.