Правда, чтобы достичь его, мне тогда, в тот незабываемый серо-вишневый летний вечер, довелось в одиночку выпить свыше литра водки с очень хорошей, но очень строгой и скромной — а ля Довлатов — закуской.
Поясняю, закуска представляла собой разрезанную на двадцать (по предполагаемому количеству стопок) долек грушу десертного сорта "дюшес". Впрочем, я тогда Довлатова еще не читал и, кромсая фрукт, действовал совершенно самостоятельно и без чьего-либо влияния извне…
Давным-давно это было… Поздней ночью возвращался я из гостей домой.
Тогда у меня был дом, в котором я, наверно, был счастлив. И был я тогда молод и крепок не только телом, но и духом. Как я теперь понимаю, крепость духа напрямую зависит от неведения…
"Сколько лет прошло с малолетства,
Что его вспоминаешь с трудом,
И стоит вдалеке мое детство,
Как с закрытыми ставнями дом.
В этом доме все живы-здоровы —
Те, кого давно уже нет.
И висячая лампа в столовой
Льет по-прежнему теплый свет.
В поздний час все домашние в сборе —
Сестры, братья, отец и мать.
И так жаль, что приходится вскоре,
Распрощавшись, ложиться спать".
Мне всегда приходят на память эти удивительно простые и грустные строчки, когда я вспоминаю ту ночь.
Я тогда был сильно пьян, ноги были непослушны, но голова что-то соображала, я отчетливо помню мысль: вот сейчас зима, ночь, ветер, я иду один, спотыкаясь, бреду черт знает где по покрытой льдом улице, в опасной близости от пролетающих мимо машин.
А дома меня ждут, волнуются, и, наверно, умерли бы от страха, если бы увидели меня вышагивающим на неверных ногах по скользкой дороге в опасной близости от машин, которыми управляют бессердечные, равнодушные люди.
А ведь когда-нибудь наступят проклятые времена, думал я с горечью, останусь я один на целом свете и некому будет волноваться, и буду я, пьяный, шатаясь, ковылять по скользкой улице в опасной близости от пролетающих мимо машин, возвращаясь из гостей в пустую квартиру. И будет зима, и будет ночь.
Я давно, увы, одинок, и таких вояжей по ночной Москве в моей пьяной коллекции хоть отбавляй.
Мне кажется, что я был одинок уже тогда, когда мои родные были здоровы и вполне благополучны. В ту ночь я был пьян, слезливо раскис, и мне, видимо, страстно захотелось кого-то пожалеть, вот я сам себе и подвернулся под горячую руку.
Но мысль запомнилась, и ее пророческая горькая вероятность долго печалила меня…
… Лидочка. Лидочка, Лидочка… ушедшая любовь моя… Что это? Иллюзия, сбывшаяся грустная мечта, готовая в любой момент превратиться в прах? Или просто сон?
А исторические персонажи, пусть карикатурные, но от этого не менее реальные и страшные, кто они? Ими, этими материализовавшимися фантомами прошлого, людьми-нелюдями, переполнена моя арбатская квартира…
Слишком хорошо я знаю, чего можно ждать от этих выродков…
И пусть мне будет очень нелегко, но я сделаю все, чтобы их планы рухнули. Пусть это звучит театрально, напыщенно, но я сын России (готов снизить высоту пафоса: сильно пьющий сын России), и пепел миллионов стучит в мое сердце.
И хотя в том, что они, эти миллионы людей — давно пепел, нет моей вины, но все же… Когда-нибудь придет час Истины, час светлый и великий, час всеобщего Прозрения, и все примутся каяться за вину предков. Но когда еще придет он, этот час… А пока я покаюсь один…
Мы все живем в такое время, когда с помощью средств массовой информации, куда входят телевидение, почти весь современный кинематограф и так называемая литература, человечество настолько близко придвинулось к области непознанного, фантастического, запредельного, что этот странный сверхъестественный мир теней и сказочных чудес не мог не отреагировать…
Похоже, он всколыхнулся и сам направился к человеку…
Это я к тому, что мы, сами того не подозревая, уже давно живем рядом с этим миром…
Часть II
Глава 10
…Вернувшись в Москву, я за несколько дней уладил неотложные дела и промозглым вечером выехал из слякотной, раскисшей столицы в сторону одной южной страны, где в красивом чистом городе, полном очаровательных девушек, хорошего вина, ярких цветов и восхитительных фруктов, обитал и благоденствовал Алекс, — Алексей Иванович Ломовой, — мой стародавний друг и собутыльник.
В поезде я познакомился с крепеньким, толстеньким, лысым человечком весьма солидных лет. Человечек вежливо представился:
— Викжель, Антон Овсеевич.
И хотя я очень горжусь своим умением ничему не удивляться, мои брови медленно поползли вверх.