— Тише, ты! Соседей разбудишь.
— Черт с ними! Пусть знают, каково быть мужем дочки премьер-министра. Это еще не все — слушай дальше. Нажрется, как свинья, и завалится спать. Во сне стонет, видно, снится проклятый борщ! — храпит, как носорог, рыгает и пердит! Брр!.. Если я когда-нибудь придушу ее, меня наверняка оправдают. Господи, что я несу?! Господи, прости мою душу грешную. Кажется, я пьян…
На этом и закончился наш вечер воспоминаний. Ночь принесла покой, спал я, как убитый — крепко и без сновидений. Вино, как всегда у Алекса, было отменного качества.
Здоровье у Алекса также оказалось отменного качества: когда на следующее утро он пришел будить меня, то на его лице не было и следов вчерашней попойки.
Он благоухал дезодорантом и хорошими духами. Он принес два стакана холодного красного вина, один выпил сам, другой протянул мне и ревниво проследил, чтобы я его выпил до дна. И стремительно умчался, прокричав на прощание, что скоро вернется и повезет меня на пикничок с шашлыками, национальными закусками, шампанским и девушками…
Чертыхаясь, я попытался, было, снова отдаться сну, но, видимо, мой сон у Морфея перехватил кто-то более удачливый, и воленс-ноленс мне пришлось подниматься, бриться, брать ванну, варить кофе…
Недовольный и мрачный, я отправился побродить по городу. Воздух был влажный, душный. По мокрому после ночного дождя асфальту разгуливали глупые, бессмысленные птицы и урчали утробными голосами.
Редкие прохожие напоминали матерых уголовников, которых вывели на прогулку… Красивых девушек я что-то не встретил…
Бесцельно поворачивая то направо, то налево, я переулками вышел к входу в парк. Вход был бесплатным. Я, естественно, этим воспользовался и через некоторое время, погуляв по каштановым аллеям, наткнулся на летний театр.
Утомленный прогулкой и шумом в голове, присел на скамейку. Театр как театр: несколько рядов скамеек, на которых в скрюченных позах примостились пожилые пенсионеры и запущенные субъекты с небритыми подбородками и всклокоченными волосами на головах.
На лицах зрителей я увидел выражение тоскливой безнадежности. Здание летнего театра было выкрашено голубой больничной краской.
Афиша с грамматическими ошибками извещала граждан, что на сцене летнего театра проходит открытый песенный конкурс.
На деревянных подмостках, в углу, разместилось древнее пианино. Рядом сидел унылый аккордеонист на стуле, а в стороне от него стояли две женщины, которые, не стесняясь присутствия зрителей, громко и скверно ругались.
Одна из женщин, ярко накрашенная полная блондинка, была, как я понял, кем-то вроде массовика-затейника, вторая — аскетического вида немолодая девушка, вероятно, — участницей того самого песенного конкурса, на который намекала безграмотная афиша.
Я прислушался к спору. Блондинка с настойчивостью дятла вдалбливала девушке, что песня должна быть, в соответствии с условиями конкурса, жизнерадостной и веселой, а не заунывной и грустной.
Девушка же уверяла, что песня, которую она хочет исполнить, хоть и называется "Похороны мамы", на самом деле самая оптимистичная из всех, какие она когда-либо слышала.
Она рассказала потрясенной затейнице и зрителям, что когда в последний раз пела эту песню на вечере в районном клубе, то все страшно хохотали, хлопали в ладоши, а некоторые даже пускались в пляс.
После долгих препирательств претендентка все же была изгнана с помоста. Первый приз — огромную пластмассовую куклу — под вялые аплодисменты вручили победительнице — изможденной даме в мятом платье, пения которой я не услышал, ибо оно, к счастью, прозвучало до моего прихода.
Призовая кукла в бело-розовом одеянии, похожем на пеньюар, своим развратным видом походила на дешевую проститутку.
Я закрыл глаза и задремал. Мне никто не мешал, меня никто не трогал, мое лицо овевал теплый ветерок, который легкими ласковыми порывами приносил запахи не то ранних полевых цветов, не то чьих-то волшебных нежных духов…