— Понятно…
— Чай, кофе?
— Пива.
— Товарищ Поскребышев, распорядитесь.
— Эй, Поскребышев, чешского! — наглея, сказал я. — И с бутербродами.
— Да, да, товарищ Поскребышев, с бутербродами! — Сталин любезно придвинул мне сигареты и открытую коробку с сигарами.
Пока я располагался в кресле, закуривал и принимал лично принесенные Поскребышевым пиво и бутерброды, преображенный Иосиф Виссарионович встал из-за стола и, прохаживаясь с задумчивым видом по дивному ковру, изредка внимательно поглядывал на меня.
— Ну, как пиво?
— Пиво хорошее и подоспело вовремя. Так зачем я вам понадобился?
— А вы, оказывается, еще и писатель, — произнес Сталин, глядя на меня с состраданием. — Скажите, как назвать эти ваши беспомощные потуги приблизиться, приобщиться к политическим деятелям прошлого путем их изображения на страницах вашего дневника?
Я поставил пивную кружку на письменный стол.
— Да, да, — продолжал он, — читал я этот ваш проклятый дневник, и нечего таращить на меня злые глаза! И уберите кружку со стола, здесь вам не пивная!
— Я в своем доме и буду ставить кружки там, где мне заблагорассудится! А вы! Читать чужие письма и личные дневники! Иосиф Виссарионович, вы ведь мужчина, как вы могли пасть так низко?
— Оставьте ваши интеллигентские штучки! Дневник лежал открыто, на кухонном столе… Вы же его не прятали! Вот мой друг Лаврентий во время занятий кулинарными изысками его и обнаружил. И прочитал. Скажите спасибо, что он не завернул в него какие-нибудь огрызки, как это обыкновенно делаете вы, и не выбросил в помойное ведро.
— Черт с вами! Верните дневник.
— Мне чужого не надо. Он у Лаврентия. У него и просите.
— Не считайте меня идиотом. Я знаю, что вы у меня в руках. Мне моя жизнь не дорога. Я человек конченый. Вы поняли, что я имею в виду? Верните!
Подействовало! Хотя Сталин не изменился в лице — актер он был первоклассный, я увидел страх в его глазах. Я, казалось, слышал слова, которые он произносил про себя: "Понял, проклятый!". Тем не менее, он улыбнулся, обнажив почерневшие от табака зубы:
— Андрей Андреевич, вы совершенно не понимаете шуток. Через мгновение дневник будет благополучно лежать на прежнем месте, да он уже, можно сказать, и лежит там, на вашем кухонном столе, он просто дожидается вас, дорогой вы мой! — Сталин повертел головой: — Лаврентий, ты где? Ты уже вернулся с митинга? Ты меня слышишь? Ау!
— Так точно, слышу, товарищ Сталин, — мне показалось, заговорили стены, — все на месте и в полной сохранности.
— Ну вот, видите, все и устроилось. Не хотите еще пива?
— Лучше водки.
— Ах, не бережете вы себя! Ну да ладно, что с вами поделаешь. Понимаю, понимаю, тонкая душа художника… Товарищ Поскребышев! Водки товарищу Сюхову! Я пригласил вас, товарищ Сюхов, потому, — продолжил Сталин, — что мне необходимо вас переубедить и, по возможности, сделать своим сторонником…
— Я бы на вашем месте не терял времени даром…
— Я никогда не терял времени даром!
— Сказать вам откровенно, что я о вас думаю?
— Андрей Андреевич, все не так просто. Как вы полагаете, мог бы я материализоваться, если бы в вашем подсознании не жил образ любимого народом вождя? То-то и оно! Жаль только, что вы не молоды. Ах, как жаль!
— Мне тоже жаль. Сознаюсь, иногда я о вас думал. Но думал совсем не так, как вам бы того хотелось. Но откуда это "подсознание"? Начитались Зигмунда Фрейда?
— Но мне жаль сильнее. Ведь — чего теперь скрывать? — моя жизнь напрямую зависит от продолжительности вашей жизни… А Зигмунда, как вы говорите, Фрейда? Нет, не читал. Ах, вот если бы мы там, — он большим пальцем потыкал в воздухе, — если бы мы там немного подождали и остановили свой выбор на молодом человеке… И нашли бы его…
— Тогда бы вы никогда не материализовались. Молодым людям Сталины, слава Богу, не снятся. Им снятся совсем другие, куда более приятные, сны.
— К величайшему сожалению, вы правы.
— Скажите, к счастью.
— Андрей Андреевич, почему вы меня так не любите? Воспитывались вы в такой крепкой, хорошей советской семье. Не понимаю!.. Ваш отец бережно, как вы пишете, хранил мои портреты…
— Не трогайте моего отца! Он был идеалистом. Да, он верил в коммунистическую партию и верно ей служил. Но…
— Не вам его осуждать!
— Чего это вы взяли, что я его осуждаю? Что б вы знали, я не коммунистов не люблю — я не люблю несвободу, с которой связана сама идея коммунизма.
— Вы сами себе противоречите! Если следовать за вашей мыслью, вы не должны меня не любить.