— Андрюшенька! — говорил Болтянский. — Поедем к девкам!
От выпитого и съеденного я размяк, внутренне обвис и почти лишился способности к активному сопротивлению, но все же возразил:
— Не поздновато ли?
— Самое время! Не днем же к ним ехать?
— Давай еще немного посидим.
— Но тогда необходимо немного освежиться.
— Здесь так славно…
— Да, здесь очень мило. Открой глаза! Да ты, никак, спишь?
— Что ты! Я думаю…
— Ну?..
— Скажи, Илья, ты счастлив?
— Еще бы! Разве не видно? Слушай, я когда-то давно, когда еще верил в идеалы, в высшую справедливость и собственную порядочность, накропал стишки, они и будут тебе ответом, — у Болтянского вдруг потемнели глаза, и он грустно, тихим голосом прочитал:
Порою мне трудно бывает,
И часто мне жизнь не мила.
Пусть надежды с вином уплывают,
Буду пить… И была, не была!
Из прозрачно-свинцового горла
Я последнюю каплю давлю.
Все ведь знают — пьянчуга и вор я,
И сегодня кого-то убью.
Своей жизни безрадостный пленник,
Я умру в ожиданье весны.
Я сегодня Серега Есенин,
И хочу видеть пьяные сны.
Я мечтаю с рассветом проснуться
И губами росинки ловить,
Без оглядки в любовь окунуться,
Ошалеть, целоваться и пить.
Буду пить я, веселый и грустный,
Забывая на время про то,
Что в кармане по-прежнему пусто,
Что к зиме не имею пальто.
Я сегодня Есенин Серега,
Я сегодня пьянчуга и вор,
У поэтов — кривая дорога,
И ведет она их под забор.
Он замолчал, насупился, налил себе водки, выпил одним духом и с горечью произнес:
— Эх, пропала жизнь, — потом, помедлив, встал и сказал безапелляционным тоном: — но не пропадать же деньгам! Поехали к девкам!
В машине Болтянский все время пьяно на меня наваливался и со злобой шептал:
— Все бабы стервы. Все! Ты слышишь меня, Машка?
— Твоя жена давно уехала.
— Как это уехала? Странно, а я и не заметил… Впрочем, черт с ней! Это даже хорошо, а то я бы ей сказал!.. Все бабы — решительно все! — стервы! Даже Машка… Причем, они стервозны настолько, насколько мы им позволяем быть стервозными. Во сказанул! А?
— Глубокая мысль…
— Андрюшенька, они, конечно, стервы, — и он с пьяной откровенностью добавил: — но мы без них не можем…
…Даже в пьяном до безумия состоянии Болтянский оставался неотразимо красивым.
Даже — без брюк, когда он, сидя на низком диване, без рубашки, но в галстуке, вернее, в том, что от него осталось, — половинку галстука маникюрными ножничками отстригла одна из проституток, — одной рукой вяло обнимал за голые плечи растрепанную молоденькую девчонку с раскосыми азиатскими глазами, а другой расплескивал вино из бокала прямо себе на колени.
Веселый дом, где Болтянского, судя по всему, хорошо знали, принял нас как родных…
Илья Григорьевич, как он сам о себе сказал еще в ресторане, был "евреем в третьем поколении". Мама, папа, дедушки и бабушки были у него евреи, это он знал точно.
А вот дальше, начиная с прадедов, царила полнейшая неразбериха: хотя он-то, Болтянский был уверен, что прадедами у него были половцы, сарматы, скифы и древляне. И даже меря, чудь, жмудь и весь. Как в этот балаган попали евреи, он не знал… И вообще он недавно сделал открытие, что евреев придумали. Чтобы было о ком рассказывать анекдоты…
В этой связи там же, в ресторане, он поведал мне историю об одном своем приятеле Нудельмане, который уехал в Израиль еще при Брежневе и который потом, когда это стало возможным и безопасным, много раз специально приезжал в Россию на проводы своих друзей-евреев, покидавших родину под стоны и плач родственников.
Сострадательный Нудельман обожал принимать участие в этих проводах, произносить проникновенные слова, трогавшие до глубины души как самого отъезжающего, так и провожающих.
Особенно он умилял всех на перроне или в аэропорту, когда атмосфера проводов достигала наивысшей точки и он доставал из кармана надушенный платочек, картинно им взмахивал и прикладывал к глазам.
Потом, сухо попрощавшись, Нудельман ехал в гостиницу, сноровисто собирал вещи и возвращался к себе в Израиль, в свою роскошную сорокакомнатную виллу, где по вечерам любил рассказывать слугам — жил он уединенно — душераздирающие подробности возникавших при расставании сцен.
Эти поездки, по его словам, давали ему новый прилив сил и способствовали душевному очищению.