Но в стареньком отеле есть все: и телевизоры, и кондиционеры, и прекрасные ванные, и бар, и уютный ресторанчик, и даже лифт, правда, всего на двух человек, и когда едешь в нем, твои плечи касаются плеч соседа.
Отель производит впечатление многослойного свадебного торта. У отеля громкое имя — "Paris".
Илья убедительно корчит из себя крупного коммерсанта. И потому остановился в довольно дорогом "Банвилле".
Целыми днями он занимается какими-то делами, носится по Парижу как угорелый, и по вечерам звонит мне, рассказывая последние богемные новости.
В Париже немало русских третьей волны, и они, частично перемешавшись с разношерстной шантрапой, приехавшей черт знает откуда, варганят малосъедобную кашу из сомнительного бизнеса, тусовок с травкой, сплетен и русского канкана.
Илья же грозит ввести меня в избранный круг старинной русской аристократии, куда его самого не пускают…
Благородный человек, он несколько раз навязывал мне свое общество и, страдая от скуки, влачился за мной по залам Лувра и огромному Музею д`Орсе.
Благодаря его стараниям я уже богат. У нотариуса я подписал, почти не глядя, множество каких-то документов, и Илья теперь является моим агентом.
Он, конечно, прохвост, но прохвост честный. Уверен, бывает и такое. Я, следуя его советам, продал одну свою работу — натюрморт — за пятьдесят пять тысяч долларов.
Для начала достаточно, сказал Илья, не надо торопиться, пусть клиент поглубже заглотнет наживку. Но и слишком медлить тоже нельзя, железо надо ковать, пока не остыл горн. Пройдет какое-то время, и мое имя будет вытеснено со страниц прессы и с телевизионных экранов фигурой какого-то знаменитого самоубийцы или проштрафившегося политического деятеля.
Не могу сказать, что репортеры и журналисты за мной бегают, но мои фотографии, а главное, фотографии моих картин, которые я сумел, благодаря Илье без таможенных проблем вывезти из Москвы, регулярно появляются на страницах газет и иллюстрированных журналов.
Раз Илья возил меня в галерею Жака Лаканеля, который лично вышел мне навстречу.
Коллекционер, потрясая седыми локонами, долго жал мне руки, громко произносил некие хвалебные слова, сопровождавшиеся фотовспышками и почтительными стенаниями организованной Ильей толпы ценителей искусства.
Я, стоя у своих картин, вынужден был с умным видом высказываться о своем отношении к современной живописи и отбиваться от журналистов.
Все это было снято телеоператорами и пошло в записи на следующий день, и мы с Ильей, сидя в его роскошном номере, разглядывали себя на экране телевизора.
Илья себе не понравился:
— Вот так номер… Всю жизнь был уверен, что могу сойти за итальянца. Вот не думал, что так похож на жида!
— Велика заслуга быть похожим на итальянца! Скажи какому-нибудь рыжему американцу с ирландскими корнями, что он похож на итальянца, он из тебя бифштекс сделает…
— Тебе, дураку, не понять. Ты не еврей, и тебе никогда не пускали в след жида. А я прошел через это. Я всегда был далек от еврейства, я вообще долго считал себя русским. Это русские пацаны, обзывая меня жиденышем, заставили малолетнего Илюшу Болтянского задуматься над своим происхождением. Хорошо еще, что я оказался толстокожим и физически сильным, и немало обидчиков, нахватав от меня синяков, стали потом моими друзьями. Не знаю, хорошо это или плохо, но я и сейчас не ощущаю себя евреем. Да и с какой стати мне быть евреем, если в семье говорили только по-русски, читали и почитали Пушкина, Льва Толстого и Чехова? Возможно, мои далекие предки перевернутся в гробах, но, я думаю, в двадцать первом веке люди должны перестать делить себя по национальному признаку. На мой взгляд, кто делает это, — убогий пошляк. Уверен, такое деление свидетельствует об отсталости, примитивности и ложно понимаемом патриотическом чувстве. И потом, это безвкусно и несовременно. Как было бы здорово, если бы в графе национальность стояло: "Космополит"! — Он опять посмотрел на экран и воскликнул с досадой: — Нет, не могу себя видеть! Ну и рожа! Это ж надо, натуральный семит!
С утра до вечера я брожу по Парижу, постепенно к нему привыкая.
Французского я, к сожалению, не знаю, а мои английский, немецкий и итальянский находятся, увы, в весьма плачевном состоянии, но, оказывается, этой жуткой мешанины европейский языков, которым я в разные годы посвящал часы не очень упорного труда, вполне достаточно, чтобы сносно общаться с парижанами на магазинно-ресторанном уровне.
А если к этому добавить еще и выразительную жестикуляцию, а также красноречивую игру глазами, то общение превращается просто в удовольствие.