Пока Илья выправлял мне паспорт и хлопотал о визе, я решил завязать с выпивкой. Окончательно. Навсегда.
Но я оставлял за собой право, не напиваясь, иногда баловать себя хорошими напитками в умеренных количествах. Я решил, что лишать себя этого удовольствия полностью было бы опасно и неразумно, ибо ничто так не соблазняет, как запретное.
Раньше за мной такого не водилось. Если прежде я и принимал иногда решения "завязать", то только под давлением утренних угрызений совести и вследствие неприятного дрожания коленей, рук и ломоты в чреслах. И хватало меня ненадолго. И вот теперь я решил начать новую жизнь, находясь в добром здравии и твердой памяти.
Чтобы отметить это знаменательное событие — переход в новый, неизведанный модус вивенди, — я дал прощальную пирушку в кабаке на Никитской, пригласив на нее Илью, Васечку Бедросова и Бореньку Полховского.
Примчался из К*** Алекс. К ресторану он подъехал на машине с дипломатическими номерами. Правая нога Алекса была закована в гипс. На голове — марлевая повязка.
Когда он, прямой, как конногвардеец, хромая и грохоча загипсованной ногой, продвигался между столиками, официанты смотрели на него с уважением, смешанным с недоумением. Это ж какое надо иметь желание выпить, говорили их взгляды, чтобы сразу после автомобильной аварии рвануть в кабак!
Нам Алекс объяснил, что случайно вывалился из окна. И добавил: со второго этажа.
— Знаете, — рассказывал он, — страшное дело! Неудачно так облокотился, рука поехала, и я наеб… простите великодушно, приложился всеми членами, да так, братцы, основательно, что…
— Будет врать-то! — усомнился Полховский. — Облокотился, рука поехала… Признайся, огрел тебя по темечку рогатый муж и раскроил черепушку! А потом спустил с лестницы… Предупреждали тебя — не связывайся с замужними…
— А главный? Главный-то член как? Небось, тоже загипсовали? — участливо спросил Васечка.
— Сейчас все нормально, — успокоил нас Алекс. — Слава богу, обошлось — гипс уже сняли. А вот голову разбил напрочь. И берцовая кость плохо срастается…
— Знаешь, — продолжал издеваться Васечка, всматриваясь в Алекса, — а мне кажется, ты изменился к лучшему… и даже как-то окреп! — и он постучал пальцем по гипсу.
— Дурак! — обиделся Алекс. — Мне макушку штопали, как шерстяной чулок и потом шнуровали, как футбольные бутсы! Положили меня на мраморный стол…
— Мраморный стол — это в морге… — сказал любящий точность Полховский.
— Не перебивай! Повторяю, положили на мраморный!.. хорошо, черт с тобой! На операционный стол, связали, чтобы не брыкался, потом здоровенный гад-хирург сел мне на грудь, уперся, сволочь, для верности коленом мне в лоб и шнуровал, шнуровал, падла, пока у меня в глазах не потемнело и голова не затрещала! Знаешь, как это больно! А тебе Васечка, хрен ты моржовый, грешно смеяться над инвалидом.
Помню, как в разгар попойки инвалид Алекс неудержимо и страстно отплясывал с двумя ресторанными девицами "русскую", гремя загипсованной ногой с такой силой, что взмолились оркестранты — он не попадал в такт и расстраивал им всю музыку. Но это было позже.
А начиналось все чинно и благородно. С речей. Поговорить мои приятели мастера. Потом, по мере возрастания количества выпитого, разговор распался на трудно восстановимые части. Но, тем не менее, многое из сказанного я без труда могу воспроизвести, потому что поначалу пил немного.
— Мужики, ну почему это, если мы, русские, собираемся вместе, то должны непременно нажраться до посинения? До поросячьего, простите, визга? — с укором в голосе спросил Васечка Бедросов.
— Ты нас обвиняешь? Хотя мысль, конечно, глубокая, — сказал я.
— Глубокая и банальная, — подтвердил Болтянский.
— Где ты здесь видишь русских? — удивился Боренька Полховский, подозрительно оглядывая нас. — Я, например, поляк, — сказал он, мгновенно надуваясь важностью, — ты, Васечка, — в его голосе появился оттенок снисходительности, — обрусевший армянин. В жилах Алекса вяло течет жидкая кровь вырождающегося сибарита, и он сам не знает, к какому племени принадлежит. Илья… э-э-э… — обратился он почтительно к Болтянскому, — простите, Илья, не знаю вашего отчества. Григорьевич? Илья Григорьевич у нас… э-э-э…
— Я еврей.
— Илья Григорьевич… э-э-э… у нас… э-э-э… тоже не русский, а Андрюша — вообще человек без ясно выраженной национальности и без внятного происхождения.
— Да еще и без загранпаспорта, — поддержал его Илья.
— Он русский, — вглядываясь мне в лицо, с сомнением сказал Васечка.