— Андрей Андреевич, — привстал я. — А что, батюш… простите, владыка, на пенсию вышли?
Веселый священник махнул рукой, какая там, мол, пенсия.
— Решением Синодального собора при Патриархе от 27 июля сего года, — произнес словоохотливый старец торжественно и печально, — я лишен священного сана за действия, направленные на подрыв авторитета Святой Церкви и выразившиеся в нанесении побоев сразу нескольким членам высокой проверяющей комиссии…
— Да вы просто разбойник, владыка!
— Это точно! Я еще в молодости любил подраться. А поколотил я их за дело. И теперь я поп-расстрига. А не поколотить их было никак нельзя, веры у них там, наверху, нет. Потеряли они веру-то… А может, и не имели никогда… Известное дело — каков поп, таков и приход. А я внешний вид свой менять не желаю: к рясе привык — удобно. Ношу и буду носить, и никто запретить мне не в праве! Хотите яичко? Хорошее яичко, деревенское…
— Спасибо, Александр Иванович. Я так посижу.
— Ну, как хотите. Может, водочки желаете? Так у меня есть — "Столичная". Взял вот с собой. Две бутылочки. Думал, в дороге да с хорошим человеком, под разговор…
— Не пью я, владыка.
— Что так?.. Не сделали привычки?
— Бросил, знаете ли…
— Прискорбно слышать, весьма прискорбно… И давно не пьете?
— Второй день пошел…
Священник внимательно посмотрел на меня:
— Понимаю. Алкоголизм. Национальная болезнь… Теперь вы, стало быть, в завязке.
— Нет. Просто надоело. Надоело, и все… Решил всё в жизни поменять…
— Вы, простите, кто по профессии?
— Художник.
Александр Иванович откинулся на спинку дивана.
— Тогда — точно в завязке, — убежденно сказал он, погрозив шутливо пальцем.
Раздались свистки, и поезд тронулся. Больше мы в этот вечер не разговаривали.
Словоохотливость старика оказалась обманчивой. Видно, когда было надо, он умел и помолчать.
Александр Иванович некоторое время, деликатно поминая черта, читал газеты и изредка на меня посматривал, как бы что-то сверяя; потом, с трудом уместив свое могучее тело на диванчике, отвернулся к стене и затих.
Заснул я легко. Всю ночь мне снился Париж. Это был глубокий, яркий и счастливый сон. Проснулся я рано с давно забытым ощущением покоя и беззаботной радости.
Впереди меня ждали новые встречи, новые люди… Впереди была известность. И деньги, которых мне всегда не хватало… Я нежился в постели, прислушиваясь к перестуку колес, и баюкал свою радость.
Когда мы сели за утренний чай, солнечный свет уже вовсю заливал купе.
— Мысли о смерти, — говорил Александр Иванович, шелуша очередное крутое яйцо, — должны облагораживать человека.
— Такое утро! А вы о смерти…
— Думая о смерти, — строго сказал священник, — человек должен становиться более восприимчивым к любым проявлениям жизни. Тогда он будет ценить жизнь — счастье, дарованное Богом и воспринимать ее тоньше, острее… А человек зачастую, думая о смерти, просто испытывает чувство холодного ужаса. И еще было бы неплохо, если бы человек относился к собственной жизни с уважением — как к чему-то, что принадлежит не только ему.
— А зачем живет человек, владыка?
— Вы что, на телевизионной викторине? Вы хотите, — он покосился на меня, — чтобы я так вам сразу и ответил на вопрос, который остается без ответа с того момента, когда человек начал мыслить? Я мог бы известными формулами, придуманными далеко не самыми глупыми людьми, отделаться от вас, не ответив по сути. Но этот вопрос мучил и продолжает мучить меня самого. Я думаю, дело в вере. И не потому, что с верой в душе легче жить… Так уж распорядился Создатель, что на этот вопрос люди, наверно, никогда не ответят. Ответ — за пределами Жизни. Тайна откроется лишь за порогом. После смерти. Но это не значит, что человек должен отказаться от поисков Истины. Возможно, вам покажется, что я противоречу сам себе, но я думаю, что когда-нибудь человек все же приблизится к разгадке, а потом и разгадает ее, и откроется ему Истина, и это будет совместная победа Господа и Человека. Может, это произойдет через сто лет, а может, — завтра, и Истина откроется мне. Или вам. И в это надо верить! Вот вы художник. Отними у вас кисти и краски, будете ли вы тем, кем привыкли ощущать себя? Для вас искусство — та же вера, та же религия. Вас, конечно, посещали сомнения, но ведь вера в свое предназначение, похоже, победила?
— Не знаю… может быть.
— Мне 83. Это немало. Даже, скорее, много. Но это не значит, что я стал умнее, чем тогда, когда мне было сорок. Но то, что вера во мне окрепла, это точно. Хотя я и расстрига. Не Господь лишил меня сана, не Он отлучила меня от церкви, это сделали люди, но они не в силах отлучить меня от Бога. Хотя, если говорить откровенно, я согрешил, когда отколошматил этих… Все-таки они священнослужители. На священника нельзя поднимать руку. Меня может извинить лишь то, что отделал я людей, называющих себя священниками, а на деле они верят в Христа не больше язычников с острова Пасхи.