— А при чём здесь русские? — не понял американец.
— У них военный союз с кайзером, — любезно просветил гостя Черчилль. — А немцам придётся перегонять корабли из Северного моря две тысячи миль. И весь флот они не уведут. Вам достаточно захватить Марсель…
— И вы пропустите флот империи через Гибралтар?
— Мы не можем их не пропустить, — ответил Черчилль, — разве что немного задержать, да и то это слишком рискованно. Рассчитывать вы сможете только на свои силы. Мы если и поможем, то уже в конце войны. Вам некого винить, кроме самих себя. Вы не оказали нам поддержку, занявшись колониями, которые от вас и так никуда не делись бы, а мы в результате понесли большие потери. Сейчас восстанавливаемся, и я не могу сказать, будем ли в состоянии сражаться к следующему лету.
— Насчёт русских — это точно?
— Мы получили эту информацию от посла как достоверную.
— Ваше предложение кажется мне интересным, — сказал Гольдман, — и я передам военным, но и у меня есть к вам одно предложение, которое не очень трудно выполнить. Вы вполне сможете построить для нас хороший аэродром, скажем, в Шотландии. Там достаточно диких мест, так что разведка кайзера о нём не пронюхает, а если что и узнают, вы в своём праве. Всё, что нам потребуется, перебросим туда к началу войны. С него наши тяжёлые бомбардировщики смогут бомбить всю Германию. И мы будем это делать уже после вторжения на побережье Франции. Вряд ли немцы станут мстить: им будет не до вас, да и не захотят они связываться с ещё одним врагом.
— Я скажу королю, — кивнул Черчилль. — На таких условиях на это можно пойти. Вы к нам надолго?
— Уйдём ночью, — ответил Гольдман. — О нашем приходе знают, поэтому не будем рисковать. Сообщите о решении через посла.
Вернувшись на корабль, эмиссар вызвал радиста крейсера.
— Зашифруйте и срочно передайте! — приказал он, отдавая матросу записку.
У него всё получилось, но это не радовало. Конгресс проголосовал, как и ожидалось, наделив нужными полномочиями, но взрыв эсминца спутал карты военным и привёл к катастрофе в Норвегии. Вину за неё тут же возложили на президента. Его обвинили не Конгресс и не пресса, а те, кого он обыграл. Он пытался договориться, но с ним не стали разговаривать. Плохо, он рассчитывал на другое.
— Я вам ещё нужен, господин президент? — спросил его Николас Коулман.
— Позови охрану, Ник, и можешь уезжать, — ответил он. — Я сейчас тоже уеду домой.
Николас кивнул и вышел из кабинета. Вернулся он с двумя крепкими парнями в строгих костюмах. Телохранители подошли к президенту и завернули ему руки за спину.
— Что это значит? — со страхом спросил Олбен Баркли у секретаря. — Ник!
— Извините, сэр, — ответил тот, — но так надо.
Один из парней зажал президенту рот, а Коулман быстро сделал укол небольшим шприцем прямо через одежду. Олбера держали, пока не затихли бившие его судороги.
— Положите в кресло, — велел Коулман, — и возвращайтесь к себе.
Минут через двадцать он поднимет тревогу. Препарат распадётся, а вскрытие покажет обширный инфаркт. На едва заметную точку на теле не обратят внимания, тем более что врачи в курсе того, что не стоит проявлять излишнее рвение.
Я так и не привык к этим плавкам. Не знаю, что использовали в пятидесятые годы той реальности, но думаю, что не такие консервативные наряды. Женские купальники были сплошные, полностью закрывали грудь, и штанишки на пару ладоней не доходили до коленей. Но фигуру они обтягивали точно так же, как и в двадцать первом веке. А мужчинам полагался комплект из майки и облегающих трусов, более длинных, чем у женщин. Расцветка у тех, которые я видел, была тёмно-синяя, тёмно-зелёная или арестантская — в полосочку, вызывавшая у меня непроизвольную улыбку. Мы вторую неделю отдыхали в Ливадии. Дворец был огромный и почти пустой. Император не поехал на море, поэтому, кроме великих князей с жёнами и нас, здесь были только слуги и охранники. Первый этаж дворца был отдан под залы, а наши хозяева жили в своих комнатах на втором. Нас поселили в гостевых покоях.