— Я уже сказал, господин прокурор, что вначале я осмотрел панораму крушения, а затем…
— Вот об этом и говорите.
— А затем, как мне и было приказано, я начал развлекать бригаденфюрера.
— Ну и как вы его развлекали? — задал вопрос помощник судьи, майор с рассеченной осколком губой. — Мило развлекали, вежливо или чем-либо его унизили, оскорбили?
— О, что вы, господин судья! — улыбнулся, разведя руками, Карке. — Как можно грубить такой важной шишке — бригаденфюреру! Я ни разу, ни одним скверным словом не обозвал даже своего фельдфебеля, хотя знал, что он законченная свинья. А тут… Как можно. Я вежливо поздоровался с ним, поздравил с благополучным исходом крушения, а потом стал успокаивать.
— Вот, вот. Это суду как раз и надо, — обрадовался прокурор, — говорите, рассказывайте, как вы его успокаивали? Мирная у вас текла беседа или натянутая?
— Абсолютно мирная, господин прокурор. Я объяснил бригаденфюреру, что вагон, в котором они изволили сидеть, висит на волоске и с ним может произойти всякое: рухнет ферма моста, оборвется буфер, лопнет трос подъемного крана и так далее.
— Выходит, вы его запугивали? — наседал прокурор.
— Помилуйте! Зачем запугивать? Он и без меня был перепуган, как фрау, которую застали в чужой постели. Так что мне не было никакой надобности его запугивать. Я лишь предупредил несчастного бригаденфюрера, чтоб он сидел смирно, не шевелился и сам ненароком не столкнул вагон в пропасть. А в остальном мы беседовали.
— О чем? — спросил судья.
— Да мало ли о чем? О разном. Я, например, рассказал ему историю, как у меня украли штаны вместе с ордером на сорок семь десятин земли, и о том, что сделал штурмовик с моей женой.
Судья стукнул молотком по столу:
— Подсудимый Карке! Я вас уже трижды предупреждал, что ваша сбежавшая со штурмовиком жена никакого отношения к разбираемому нами делу не имеет.
— Как так не имеет, господин судья? Извините. Если б эти нахалы штурмовики не соблазнили мою жену, я бы и не рассказывал о ней бригаденфюреру. Какой же дурак начнет ни с того, ни с сего рассказывать о своей жене, да еще к тому же красивой. Но факт остается фактом. Война разорила меня. Я остался нищим. У меня нет ни жены, ни земли, ни дома.
У судьи полезли глаза на лоб:
— И вы все это сказали бригаденфюреру?
— Да, я сказал ему об этом.
— А он? Как же реагировал на эти слова он?
— Он страшно возмущался и сказал, что всех этих штурмовиков, гауляйтеров и прочих тыловых хахалей надо выгнать из тыла на фронт, под русские «катюши», иначе они испортят там всех солдатских жен.
Судья и помощник переглянулись. Прокурор что-то записал в свой толстый блокнот, спросил:
— Что вы читали господину бригаденфюреру, когда раскачивались на крюке перед его окном?
— Я читал ему письмо.
— Какое письмо? Кому?
— Это было письмо фюреру.
— Где это письмо?
— Оно улетело.
— Куда улетело? — встрепенулся прокурор и побледнел, будто у него отняли целое достояние.
— Его вырвал из моих спасительных корзин ветер.
— Каких таких спасительных корзин?
— Корзин из-под наседок, господин прокурор. Я их набивал сеном, засовывал туда ноги и, привязав, ходил в них в любой мороз, как в тапочках дома.
— Вы лжете! — выкрикнул прокурор. — У вас не было никаких корзин. Вы нарочно придумали эти дурацкие корзины, чтоб скрыть от правосудия письмо к фюреру.
— В таком случае, господин прокурор, я советую вам сходить в коридор тюрьмы, и там вы увидите на ногах надзирателя мои уникальные корзины. Я продал их ему за шесть сухарей и две сигареты.
— Суд верит вашему показанию, — сказал судья. — Не могли бы вы, подсудимый, вспомнить содержание своего письма?
— К сожалению, не помню, господин судья, — пожал плечами Карке. — Русские «катюши», милые следователи гестапо прохудили мою память, и она стала с дырками, как решето. Но смею вас заверить, что это было высокопатриотическое письмо. Я благодарил в нем фюрера за "молниеносную войну".
Прокурор поморщился, судья, полистав странички пухлого дела, спросил:
— Тогда почему же бригаденфюрер рванулся из окна с протянутой рукой? Очевидцы показывают, что он именно рванулся, и в этот момент произошла трагедия. Может, вы его нарочно спровоцировали на этот рывок из окна?
— Никакой провокации с моей стороны не было, — ответил Карке. — Вы об этом можете спросить у самого бригаденфюрера.
— К сожалению, — вздохнул судья, — спросить об этом у бригаденфюрера мы не можем. Он лежит искалеченным и в сознание не приходит.