- Да нет, уже воскресенье, - поправил таксист странного собеседника, стараясь разглядеть его получше.
Он увидел молодого худого парнишку с испачканным кровью лицом. Светлая ветровка тоже была в крови.
- Слушай, парень, может скорую вызвать или в больницу отвезти? - обеспокоенно поинтересовался водитель.
- Да нет, всё нормально, - отозвался Женя, в голове которого никак не укладывалось, что наступило воскресенье. - А число какое?
- Четырнадцатое мая! - уже раздражённо ответил таксист и строго добавил: - Иди-ка ты, малый, домой, умойся и поспи.
- Спасибо! - поблагодарил Женя, но водитель уже закрыл окно.
Подождав, когда немного утихнет дождь, он побрёл по знакомым улицам и дворам к дому. Город был тёмным, окна в зданиях не горели, и фонари были выключены. Зайдя в подъезд и поднявшись к своей квартире, Ларионов нажал кнопку звонка. Как и следовало ожидать, никто не отозвался. Вытащив ключ из кармана ветровки, Женя открыл дверь. Макс бросился ему навстречу с обиженным «мяу», но, видя, что хозяин не в форме и не собирается его кормить или выпускать, скрылся в родительской спальне.
Переобувшись и повесив на место ключи, Женя пошёл к себе в комнату. Рядом с помятой газетой валялся надкушенный огурец. Ни котлеты, ни хлеба не наблюдалось — Макс похозяйничал. Ларионов взглянул в зеркало и ужаснулся. Глаз под рассечённой бровью заплыл опухолью, лицо было изрядно вымазано кровью, которая всё ещё сочилась из раны. Сняв испачканную ветровку и пропитанные болотной жижей носки, он бросил их в таз и залил водой. Он также собрался принять душ и переодеться, но почувствовал, что силы остпавляют его. Женька ещё смог намазать бровь зелёнкой и добрести до тахты. Как был, в грязных брюках и футболке, он упал на бело-зелёное покрывало и провалился в глубокий, как обморок, сон.
Антон же промаялся остаток ночи под крышей с колоннами. Найдя сухой уголок, он присел на корточки, пытаясь согреться и горько сожалея, что оставил плащ пещерных охотников в лесу. Иногда он громко звал Ларионова, но как-то уже потеряв надежду.
«Утром его найду, - решил Григорьев. - Он где-то тоже от дождя прячется и наверняка вернётся к лодке».
О плохом думать не хотелось. Когда небо устав от дождя прояснилось и начался ранний майский рассвет, Антон прислонился к холодной стене и забылся тяжёлым сном.
Тут его и нашла уборщица тётя Вера. На воскресенье были запланированы соревнования по лёгкой атлетике, и Вера Фёдоровна, отвечающая за чистоту и порядок на городском стадионе, вышла пораньше на свой объект, чтобы по мере сил ликвидировать последствия грозовой ночи. Она уже обмела трибуны и поднялась на портик над раздевалками, где обычно ставили скамьи и кресла почётных гостей соревнований.
Увидев прикорнувшего в уголке парня, тётя Вера испугалась и расстроилась. Одежда на нём была хоть и приличная, но грязная, а лицо... Под мокрыми светлыми волосами просматривалась сине-фиолетовая щека, на разбитой губе запеклась кровь.
«Убили! - подумала Вера Фёдоровна и уже хотела громко закричать, когда покойник зашевелился.
- Эй, парень! - осторожно потрясла его за плечи женщина. - Вставай и иди домой, а то ты гостей напугаешь.
Антон нахмурился и что-то промычал, не открывая глаз.
- Уходи, сынок, а то скоро соревнования начнутся, - продолжала трясти его уборщица.
Видно, что-то в мозгу спящего Григорьева щёлкнуло, когда он услышал слово «соревнования».
- Какие ещё соревнования? - хрипло спросил он, с трудом открывая один глаз. Второй заплыл окончательно.
- Как какие? По лёгкой атлетике. Сегодня же 14-е, воскресенье.
Антон закрыл, а потом вновь открыл глаз.
- Сегодня должен быть вторник, а не воскресенье, - возразил он опешившей тёте Вере.
Григорьев с трудом поднялся на ноги — мало того, что спал в неудобной позе, так ещё и полученные позавчера побои давали себя знать. Он с удивлением уставился на освещённый ярким утренним солнцем стадион — родной, до каждой щербинки на деревянных скамьях трибун знакомый с детства. Он стоял на главной трибуне, снизу были раздевалки. Он окинул взглядом крышу над головой и колонны: вот тебе и древняя цивилизация. Радостно улыбнувшись, но тут же скривившись от боли (и надо же было этим гадам так расквасить ему губу!), Григорьев спросил: