Ничего не должно отвлекать повелителя ткхамаши от его цели. Правитель Гра, идущий впереди своего воинства, ускорил шаг. Он почувствовал вдруг, что идти стало легче. Слишком прозрачный, обедненный кислородом воздух уже не обжигал легкие. Порывы холодного ветра тоже больше не беспокоили его.
А когда он услышал музыку, то понял – это знак. Наверху ждет победа. Теперь уже все равно, какой ценой придется заплатить за нее. Правитель Гра, переставляя ноги со ступени на ступень в такт звучащей в голове музыке, шел без остановок, совсем забыв оглядываться на своих воинов. Вскоре он совершенно успокоился. В размеренном движении был покой. Музыка вела его за собой. Он не сомневался в том, что она звучит только для него, и никто другой не может ее слышать.
В этом Правитель Гра ошибался. Сотня ткхамаши, идущих следом, слышали музыку. Идти, идти, двигаться наверх, потому что больше ничего в этом мире не существует, кроме непрерывного движения – вот что говорила музыка ткхамаши. Слышали ее и те трое, что остались на нижних уступах. Бурая шерсть на их грудях потемнела и слиплась от крови, но они поднялись на ноги и один за другим побрели к лестнице.
Встал на ноги, шатнулся и пошел вверх по ступеням вонючий гхимеши с ожерельем из сизых кишок на шее.
Мимо нас, как тени теней, пролетали бесплотные лоскуты облаков. Над нами неслышно перекатывало тяжелые волны темно-медное небо. Странно было снова почувствовать под ногами надежную твердь. Странно было вновь ощутить свободу двигаться произвольно в любом направлении без опасности поскользнуться и свалиться в бездну.
Мы добрались до вершины. Здесь дышалось легко – и это тоже было странно.
– О Создатели… – прошептал Макс, расширенными глазами вперяясь в несоразмерную, под стать самой этой невероятной Скале, темно-красную громаду, высившуюся прямо перед нами.
Пылающие Башни походили на семейство чудовищных грибов, лепящихся друг к другу так плотно, что нигде не было видно ни малейшей щели. Никаких крепостных стен, никаких ворот, никаких иных сооружений, кроме остроконечных башен, вонзающихся, казалось, в самое медное небо, окруженных зыбким маслянистым маревом – будто раскаленных. Далеко наверху темнели узкие бойницы, скаты крыш кое-где образовывали неширокие площадки.
И все. Ни ворот, ни дверей, ни ступеней, ничего более или менее отдаленно похожего на вход. Пылающие Башни вовсе не выглядели чьим-то жилищем или убежищем. Скорее можно было подумать, что это – мираж. Наваждение. Шагнешь ближе, и этот каменный багровый фантом растает, а нам останется только бурлящее небесное море и мечущиеся вокруг, будто призраки чаек, лохмотья облаков.
– Здесь все такое… – начал Макс и не закончил. Покрутил пальцами, не в силах описать фантастическую панораму.
– Нереальное, – подсказал я и сам понял, что это слово – недостаточно точное.
Я огляделся. Очень трудно было определить расстояние до Пылающих Башен. То ли несколько шагов, то ли сотни километров. Наверное, это было свойство высокогорного воздуха, согретого обожженным небом, – будто сотни зеркал, отражающих пустоту, окружают нас. И от этого перспектива сходит с ума.
Макс сосредоточенно рассматривал свою ладонь, то приближая, то удаляя ее от лица. Должно быть, он чувствовал то же, что и я. Я толкнул его локтем, он вздрогнул и опустил руки. И сказал:
– Очень тихо, но тишина какая-то… не такая…
Я минуту помолчал, прислушиваясь, потом спросил:
– Ты тоже слышишь?
Макс кивнул.
Пухлая тишина наполняла все вокруг. Не нарушая ее, в ее течении текла неощутимая музыка. Абсолютно чуждая моему слуху, но в то же время неуловимо знакомая. Почему-то думалось, что, прислушавшись внимательнее, сможешь понять не только то, что происходит здесь, но и многое, многое другое: зачем ты? кто ты? куда течет твоя жизнь? И еще – я почувствовал, что звучит музыка уже давно, наверное, с той самой минуты, когда нам на лестницах перестали попадаться эти странные люди; давно звучит, просто я ее только что услышал.
– А где?.. – спросил вдруг оружейник.
Я оглянулся. Я не понял, о чем он спросил. Я ответил наугад:
– Наверное, где-нибудь с другой стороны есть вход… Надо пойти посмотреть… Надо идти!
Макс сказал что-то, чего я не расслышал. Я снова обернулся. Оружейник почему-то оказался на порядочном отдалении от меня – у самого края пропасти, хотя секунду назад стоял прямо за мной.
– Надо скорее идти! – помахав рукой, прокричал он. – А то очень жарко!
Он так и выглядел – будто ему невесть как жарко. Волосы слипшимися косицами свисали на плечи, лицо округлилось и замаслилось, свет от беззвучно клокотавшего неба окрасил щеки оружейника в желтый цвет. Макс смотрел наверх, щурился, чему-то улыбался – от этого становясь похожим на благостного китайца.
Но я жары не ощущал. Пылающие Башни прямо передо мной, окутанные раскаленным маревом, дрожали. То темнели, то светлели, то сливались с небесами. То тяжко грузнели, а то вытягивались кверху, заостряя крыши, принимая форму гигантской капли. А небеса, как распяленный жуткий рот, медленно втягивали и отпускали Башни, словно кровавую слюну, снова втягивали и снова отпускали.
– Нет! Я о тех людях, что поднимались сюда, – сказал Макс, тронув меня за плечо. – Где они?
Мне опять пришлось обернуться. Оружейник с края пропасти расслабленно помахал мне рукой. Сделал шаг ко мне, но не приблизился, а отдалился, нелепо завис над бездной, поджав ноги. Ветер, играющий клочьями облаков, донес до меня его слова:
– Наверное, где-нибудь с другой стороны есть вход… Надо пойти посмотреть… Надо идти!
Сначала я испугался за Макса, но потом понял, что бояться нечего. Сквозь порозовевшее небо показались идеально четкие грани. Вся эта Скала была заключена в хрустальной горошине. Оружейнику ничего не грозит – куда ему падать?
– Надо идти! – повторил он.
Опустив глаза, я вдруг заметил, что не стою на месте, а иду. Тело движется само по себе, вне зависимости от моего желания. Это меня восхитило. Было в этом произвольном движении вперед что-то умиротворяющее. Надо просто расслабиться, не сопротивляться этой музыке, этому покою в движении. И ни в коем случае не останавливаться.
Хрустальная горошина катилась передо мной. Наклонившись, я поднял горошину, положил ее на ладонь. Она оказалась прохладной и неожиданно тяжелой. Я сжал пальцы – вокруг потемнело; разжал – опять стало светло. Внутри горошины моргал едва видимый огонек. Я поднес ладонь к лицу, но ничего рассмотреть не успел – небеса раздвинулись, и на меня глянул громадный, оплетенный шевелящимися красными прожилками глаз.
Забавно!.. Я рассмеялся и уронил горошину, она сразу укатилась куда-то назад. Нет, это просто я намного обогнал ее. Надо идти, надо двигаться. Лишь так я останусь в гармонии с окружающим миром.
Бот только что-то больно жмет мне левое плечо, отвлекая от размеренного шага. Опять Макс? Нет, он, улыбаясь, идет следом за мной.
– Надо идти, – говорит он мне.
Как хорошо, что и он понял то, что понял я. В движении – покой. Покой – в движении. Яркое тепло здешнего доброго неба заливает меня. Заливает нас. Заливает все вокруг.
А плечу все больнее и больнее. Кожа натягивается, угрожая лопнуть. Какая боль? При чем здесь боль? В этом мире покоя нет места для боли! Больно… Это неправильно, черт возьми! Макс, светясь улыбкой, идет следом за мной… или впереди меня, не важно – ему-то ничего не мешает. Почему у меня не так? Я едва не заплакал от обиды. Новый приступ боли ожег плечо, спустился вниз, к локтю.
Не силах сдержать слез, морщась и кривясь не столько от этой боли, сколько от горькой досады на отвлекающее от гармонии ощущение, правой рукой я схватил себя за левое плечо, стараясь пережать очаг боли. Но ладонь легла не на гладкую плоть, а на какой-то отвратительный лохматый нарост, упруго шевельнувшийся под моими пальцами.