Тем временем Степан Леонтьевич Адушкин говорил Боре Бахусову:
— В чём штука? Фанаты не смотрят за игрой, они пришли поорать. А я-то смотрю. А как смотреть, когда над ухом кричат? Разные же есть люди. А я на футбол приходил, как в театр, мне нравилось. С детьми, с женами люди ходили на футбол. Я помню, как всё это начиналось. В шестидесятые годы на «Динамо» на западной трибуне их было человек двадцать. Речёвки какие-то они кричали. Зрители, все пятьдесят тысяч, смотрели на них, как на идиотов. Ты мне скажи, Борис, кто должен сидеть на футбольных трибунах?
— Любители футбола.
— Не любители, а пенсионеры. Те, кто театр недолюбливает и идёт на футбол. А ребята, которым до двадцати, должны бегать, в футбол играть. Я и в мыслях не имел до восемнадцати лет, чтобы на стадион поехать, некогда было, сам играл. А маленьким был, приду со школы, брошу портфель и — на спортивную площадку. Да и спортивная площадка вся битком была набита, не было свободного места. А сейчас — и площадки спортивные, и стадионы пустые, никто на них не играет. Сейчас дети только с родителями ходят. Один не пойдёт играть в футбол. Я помню пятьдесят седьмой год, была спартакиада народов СССР. Мне еще и десяти лет не было, я сам ездил в Лужники, смотреть соревнования. Вот это жизнь была. А сейчас, — десять лет пацану, так его ведут трое, — отец, мать и бабка. Охраняют. А кому он нужен? Или вот, ребята, спортивные комментаторы. Это ребята молодые, сами они в футбол не играли, а рассуждают. Я, например, в балете ничего не понимаю, что я буду про балерину говорить? Неправильно ногу подняла? Нет, не буду. А в футболе все разбираются. И когда я слышу: «Неправильно пас отдал, неправильно это сделал». А сами-то не играли никогда. Как ты можешь на этой работе трудиться, когда ты не знаешь её?
— Ну, во дворе, наверное, играли.
— Люди смотрят футбол по телевизору. Иногда номер игрока не виден, не могут понять, кто мяч получил. Ты должен об этом говорить, а не оценки игре давать. Или комментируют: «Мяч ушёл в аут». Люди смотрят телевизор, они что, не видят этого?
— А вы сами в футбол играли?
— Я хорошо начинал. Мне запретили играть в футбол тогда, когда я уже был в сборной Российской Федерации.
— Травму получили?
— А я тебе не говорил? Это интересная история. В детстве, помню, были у меня какие-то шумы в сердце. А дело было так. В сборную взяли, медкомиссию я прошёл, всё нормально было. А это был шестьдесят восьмой год. Умер Витя Блинов, классный хоккеист из Омска. Он приехал в Москву, попал в сборную страны, стал чемпионом мира. Взял и умер. И после его смерти началась чистка. Тогда это было ЧП. Это сейчас умирают хоккеисты, найдут доктора виноватого и — всё. А тогда это было — что ты! И врач меня вызвала… А там, в комиссии все врачи были кандидаты и доктора наук. Вызвала и в хорошей форме сказала: «Я вам советую уйти по здоровью». Документы мои детские, эти шумы в сердце откуда-то всплыли. И врачи решили перестраховаться. А я настолько фанатично играл… Были случаи, когда после тренировки на Белорусской засыпал и еле до дома добирался. Домой приезжал и думал: «Завтра на тренировку не пойду». А организм молодой, быстро восстанавливается. Утром встаёшь, и уже тянет побегать.
— Так вы в хоккей или в футбол играли?
— В футбол.
— А сколько тренировка длилась? — интересовался Бахусов.
— Бывало и по две тренировки в день. Я начинал на Сетуни, в «Искре», затем взяли в «Динамо». Когда пришёл туда, там сорок пятый год играл, а я — с сорок восьмого, и меня не могли взять. Я соврал, что с сорок шестого, и меня взяли.
— «По две тренировки». Зачем вас так сильно тренировали?
— Так положено. Утром — занятия легкоатлетические, беговые упражнения, а вечером — работа с мячом, игра в футбол. Нет, были дни и одноразовых тренировок. И вот представь, после такой напряженной жизни врач со мной говорит, и я резко всё бросаю. А тут подходит мне уже призыв в армию. Ну, проводы мои все запомнили. Знаешь, почему? Во-первых, в армию меня провожали Володька Петров и Валерка Харламов, а во-вторых, на проводах играл профессиональный аккордеонист по фамилии Ковтун, он впоследствии прославился, в Доме Союзов и в Кремле выступал. А Володька Петров был одного со мной роста, мы с ним не мерялись, но разговаривали нос в нос. Он был поздоровее, чем Михайлов и Харламов.
Кто-то на кухне взял гитару и стал напевать:
«Выходи, я тебе посвищу серенаду,
Кто тебе серенаду ещё посвистит?
Сутки кряду могу до упаду,
Если муза меня посетит»
— Это «Серенада Соловья Разбойника» Высоцкого, — узнал Адушкин и стал улыбаться, что-то вспоминая.
— А я выпивал с Владимиром Семёновичем, — заявил Боря Бахусов.
— Да тебе пять лет или даже три года было, когда он умер, — возмутился Степан Леонтьевич.
— Ну и что? Высоцкий выпивал с приятелем в нашем подъезде, бутылку оставили. А там, на дне, грамм двадцать ещё было, я их и допил.
— Ну, разве так, — согласился Адушкин.
— Да, дыхание, помню, перехватило, — продолжал Бахусов, — думал, задохнусь. А как отпустило, — стало хорошо. Много ли надо трех-пятилетнему?
— Врать ты горазд, — сказал подслушавший их разговор Василий. — А то, что с каждым годом у Высоцкого всё больше друзей, — это правда. Кто-то ему за бутылкой бегал, кому-то — он, — все в друзья записались. Помянем ещё раз Юрка, а вместе с ним великого поэта.
Все засуетились, Адушкин было заявил, что и в самом деле выпивал с Высоцким в ресторане «Памир», на улице Шарикоподшипниковской, но его уже никто не слушал.
После того, как выпили, встал горе-художник Славеня, которого несмотря на Нинкин запрет, кто-то впустил в квартиру, и сказал:
— А я покойному завидую. Хорошо умирать молодым. Есть у меня надежда, что вскоре воспоследую за ним. Напишите тогда на моём надгробии что-нибудь оригинальное. Что-то вроде: «Без риска жизнь скучна».
— «Не интересна», — поправил Пётр Виленович. — Опоздал. Такая надпись уже есть на могиле горного инженера Эдика Нильсона, взорвавшего в Царском Селе Екатерининскую церковь. У него и ограда на могиле была из решёток алтарной части взорванного им храма.
— Завидую, — нервно смеясь, сказал Василий.
— Я тоже, как помоложе был,.ему завидовал, — признался Истуканов, настроившись на примирение с Грешновым.
— Я в том смысле, — уточнил Вася, — что коммунисту всегда есть чем похвастаться. Там взорвали, тут сломали, украли, убили.
— А великие стройки?
— А бессчётные жертвы?
— Хватит, — крикнула Нина, — надоели споры.
— А кто Гитлера победил? — не выдержал Пётр Виленович.
— Многострадальный, многонациональный народ наш победил. Раскулаченные, обобранные до нитки, лишенные веры отцов, мужики, ненавидящие коммунистов, — вот кто победил Гитлера. У моей матери восемь братьев погибло в боях за Родину, и на отца похоронка пришла. Кто они — коммунисты? Нет. Они — те, кого твои единобезверцы ограбили перед тем, как на верную смерть бросить. Опять же, закрылись ими. Но народ у нас умный, он не только фашистов, но и коммунистов сбросил в пропасть небытия. И смотри, какая разница в подходах. Когда коммунисты взяли власть, то грабили и убивали, а когда отстранили их от власти, то каждому по чемодану с золотом дали, так сказать, отступного.
— Что-то мне никто чемодана с золотом не дал.
— Все претензии ко Льву Львовичу, а не ко мне. У своих комсомольцев спрашивай, почему тебя обделили и обидели.
— Василь, — спросил Борис Бахусов, — ты Петра Виленовича безверцем назвал, а кто в твоём понимании верующий?
— Человек, живущий в рамках определенной морали, — стал отвечать Грешнов, как бы принимая вызов. — Если взять православного христианина, то он живёт в рамках христианской морали. Учится прощать чужие грехи, воспитывает в себе смирение, понимание других людей. Такой христианин, как Борис Борисович, тот даже врагов своих с легкостью и без лицемерия прощает. Мы с безутешной вдовой, вчера ему чуть входную дверь не выломали, он и бровью не повёл. Правда, Нин?