— Да, ну тебя, — огрызнулась Начинкина.
— Так вот. Мне Бориса Борисовича пока не понять, но я точно знаю, — он святой. А вот сидящий напротив меня господин-товарищ Истуканов, — тот живёт в рамках коммунистической морали, это когда себе с легкостью прощаешь всё, а другим не в состоянии простить ничего. Они пытались бороться с инакомыслящими. Кто это? Не знаю. Знаю точно, что всех здравомыслящих поставили к стенке, вот это правда. Ты на десять лет меня младше, по непонятной мне моде засаленные колтуны до плеч носишь, суворовское училище закончил, но ни в военное училище, ни в армию не пошёл.
— Это — дреды, — пояснил Бахусов, тряхнув головой.
— Так вот. Ты — с семьдесят пятого, ровесник моего брата Вани, а я — с шестьдесят пятого, и нас в школе принудительно стригли. Так сказать, «оболванивали», чтобы все были на одно лицо, а точнее, не имели лица, и учили нас тому, что коммуниста предать может кто угодно, даже его лучший друг.
— Почему?
— Потому, что у коммуниста кругом враги. Не смейся. А главное, отличительная черта коммуниста, которой они гордятся, это неумение прощать ни врагов, ни друзей. Видишь, какая разница? А если хочешь знать моё мнение, то все эти деления на людей верующих и неверующих — дело рук сатаны, противника рода человеческого, отрицателя здравомыслия. Все мы, — обычные люди, в меру верующие, в меру неверующие. Плохо, когда не в меру. Я считаю, что люди у нас хорошие. Истуканов уверен, что народ у нас — дрянь. Вот и вся суть конфликта. У нас разные взгляды. Твоя задача — жить. А жизнь, она сама всему научит. Такой вот будет «наш ответ Чемберлену». Под «Чемберленом» понимай Истуканова Петра Виленовича, потерявшего портфель освобождённого секретаря комсомольской организации конструкторского бюро Московского радиотехнического завода и не получившего взамен чемодан с золотом отступного.
— Так их было два брата Чемберлена, — опять стал задираться Истуканов.
— Правильно, — примиряюще заговорила Нина. — А Грешновых — аж трое не считая Кости Дубровина.
Тем временем Павел Терентьевич напился и стал рассказывать Степану Леонтьевичу Адушкину, о том, как работал на заводе молотобойцем. И на спор, при помощи зубила и кувалды, перерубал вагонную ось.
— Брось чепуху молоть, — возмутился Степан Леонтьевич, — у меня отец был железнодорожником, вагонная ось диаметром со сковородку, это какое же зубило по ширине должно быть? И сколько долбить надо?
— Это я заливаю? Я чепуху несу?
Они сцепились, чуть не подрались.
Павел Терентьевич впервые был в отремонтированной Нинкиной квартире и ему всё нравилось. И ремонт, называемый европейским, и перепланировка.
Захмелевший Огоньков после того, как его разняли с Адушкиным, принялся было рассказывать похабные анекдоты. Его остановил ещё не сильно пьяный Василий, посоветовав сменить тему. Тогда Павел Терентьевич вспомнив об Иване Поддубном, признался, что и сам в юности занимался борьбой. Принялся демонстрировать захваты и приёмы. В ассистенты пригласил хозяйку. Стал показывать на ней, как Поддубный брал француза на «обратный пояс». Для чего зашёл к Начинкиной за спину и, продолжая объяснение, обхватил её за талию. Действовал Огоньков, как опытный обольститель, прикрывающий свои истинные намерения отвлекающими фокусами. По крайней мере, Нина воспринимала все его действия именно так, — хихикала.
— Руки в замок, — комментировал Павел Терентьевич, сцепляя пальцы с жёлтыми ногтями на животе у вдовы, — а затем рывок и к себе на плечо, а оттуда уже никуда не денешься.
Огоньков несколько раз кряду продемонстрировал, как делается рывок. Забрасывать Начинкину на плечо он не собирался. Нинке нравились крепкие, искренние объятия, замаскированные под романтическую сказку. Вроде и тискает, и при этом никто не виноват, потому что всем сидящим за столом объясняет, как обстояло дело сто лет назад.
— Да куда уж с плеча денешься, — смеясь, подзадоривала вдова, — останется только лежать да лапками перебирать.
В её голосе слышались согласительные нотки. В глубине расширенных зрачков то загорались, то потухали похотливые искорки.
Павел Терентьевич рассказывал уже о чём-то другом, а хозяйку дома всё не отпускал, продолжая бессознательно мять в руках.
У Грешнова и Истуканова сдали нервы. Пётр Виленович демонстративно громко встал из-за стола и ушёл, не прощаясь, а Василий крикнул:
— Терентьич, оставь её! Это моя баба!
— Да-а? — выходя из опьяняющего дурмана, спросил старый борец. — А я ей «обратный пояс» показывал.
— Все уже поняли. Отпусти.
Нина освободилась сама. Покачиваясь из стороны в сторону, она подошла к Грешнову.
— Нашёл, к кому ревновать, — приглушенно сказала она и притворно хихикнула. — Деду — семьдесят восемь, часы давно на полшестого.
В ответ на это Василий поведал ей душещипательную историю о том, как девяностолетний старик сошёлся с сорокалетней соседкой.
— Бабка его восьмидесятилетняя поехала к сестре на поминках помогать, а старику надо было ежевечернее лекарство в глаза закапывать. Так бабка попросила это сделать соседку. А та недалекая была, старухе по возвращении так и бухнула: «А твой-то ещё ничего» — «Как? Да ты что же, ему позволила?». А старик взял сторону молодой, стал с ней встречаться. Говоришь, не ревнуй. За нашим Терентьевичем глаз да глаз нужен. А то возьмёт на «обратный пояс» и готово.
— А я буду не против, — засмеялась Нина.
— Знаю. Только историю дослушай до конца. Как стал девяностолетний дед с молодой возиться, так в тот же год и умерли, — и он, и она. Как в сказке. Так-то водить дружбу со стариками. Души-то сливаются. А тут и старуха с косой, и это совсем не жена Терентьича.
— Не смешно.
— Смешно. Только ты не любишь правду признавать.
— Правду? — возмутилась Нина. — Ты всем говоришь, а теперь даже выкрикивать стал: «Нинка — моя баба!». Но со своими бабами спят регулярно, а не раз в месяц по обещанию. Всем только сказки об этом рассказываешь, борец за правду, а потом удивляешься, что кокетничаю с первым встречным.
— У меня сейчас одна задача, — как-то на ноги встать и выклянчить у твоего Льва Львовича грант младшему брату, на учёбу.
— Ласкин и так всё ему даст, он Ваню любит.
— А может, Бахусову всё отдаст, а Ване ничего не останется.
— У Льва Львовича на всех денег хватит. Это мы с тобой — нищета.
— Ты трусы свои не могла найти, — успокоившись, сказал Вася, — так я их отыскал.
— Где они?
— Порваны. В мусорном ведре.
— Зачем? Они же из нового набора.
— Ты это жене моей объясни, — перевёл Василий стрелки на Наталью.
— В кармане нашла?
— Хуже, на мне, оказывается, были.
Нина засмеялась.
— А я-то весь дом перерыла, и даже когда твои нашла, об этом не подумала. И как теперь с Наташкой?
— Не знаю. Она после этого на выставку кукол поехала. Там, возможно, мстила, рога мне наставляя. Пощупай, не выросли.
Нина хотела пощупать, но её позвали на кухню хозяйничать.
Василий подошёл к сидящему за столом Никандру и на ушко шепнул:
— Следи за Нинкой в оба глаза, я в «тубаркас» отлучусь.
В уборной Грешнов опустил крышку унитаза, сел на неё, достал лист бумаги, ручку и стал писать покаянное письмо жене, в котором сообщал ей о своей измене с Ниной Начинкиной.
— Мы стояли над бездной, — писал Василий, — но поняли это тогда, когда она уже разверзлась перед нами. То, чего я опасался, сделалось свершившимся фактом. Я это понял, когда обнаружил на себе женские трусы. Таким образом, я тебе изменил, драгоценная моя Наташечка. Свет, как доказал Максвелл (узнал от Миши Профессора), тоже всего навсего электрическая волна, и у неё есть своя скорость. Клянусь, что произошло всё быстрее скорости света. Я даже не понял ничего и ничего не почувствовал, кроме угрызения совести. Это правда, а иначе я хоть что-нибудь. да запомнил бы. При чём тут Максвелл? Но всё равно, прошу простить, если и было за что. В чём каюсь, хоть и не уверен, твой законный супруг Василий. Постскриптум. Мечтаю о большой медали из чистого золота, похожей на купеческую, чтобы была она при этом государственной наградой самого наивысшего уровня. Твой Вася. Не горюй.