— Почему?
— Потому что наука никогда ничего не придумывает. Никогда! Она исследует свойства того, что у неё есть. Она не пытается подтасовать что-то. Если есть явление, ученые будут его изучать, будут смотреть так, эдак, проводить опыты, собирать статистику, но не подтасовывать данные. Именно поэтому эта мысль о «тёмной материи» несостоятельна. Ещё одно. Эти учёные считают почему-то, что чем дальше звёзды от нас, тем ускорение больше. Но дело в чём? Чем дальше, тем больше во времени. И, когда в конце берётся самая большая скорость, такая, что чуть ли не при сотворении мира это было… То есть? Надо же размышлять. Если мы принимаем версию, что был тот самый «большой взрыв», с которого всё началось, в первое мгновение этого большого взрыва, вследствие которого Вселенная создалась, было самое высокое ускорение. А по мере того, как всё разлеталось, всё потихоньку замедлялось. Это, по крайней мере, логично. Так вот, мы живём на самой периферии и, когда к нам приходит сигнал, который был пущен миллиарды лет назад, то, естественно, скорость всего этого была больше, чем сейчас. Поэтому мы видим не то, что они сейчас движутся с ускорением. а то, что двигалось с ускорением миллиарды лет назад. Это нормально. А чем ближе к нам, тем ближе и во времени, и скорость меньше. Разумно?
— Неужели такая простая мысль никому из ученых в голову не пришла?
— Люди любят почему-то неразумные вещи, любят придумывать. Я сейчас перестал верить всему. Когда что-то говорят, я слушаю крайне критично.
— Ты, Миша, лучше расскажи Юре сказку, как коммунист у Бога был садовником.
— Что за сказка? — подтвердил Грешнов свой интерес.
— Вы, конечно, слышали легенду о том, что Бог прогнал от себя лучшего ученика, — начал Каракозов. — У меня есть собственная версия, за что. Так вот. У Бога был райский сад, был любимый ученик, помощник. Кого же назначить смотрителем сада, как не его. Но перед этим Бог решил ученика испытать, дать ему поручение. Сказал: «В моём саду сорок девять яблонь. Зарос сад, ты должен будешь его проредить. Оставь пять рядов по четыре дерева в каждом».
— А до этого было семь рядов по семь яблонь? — вспомнил Юра таблицу умножения.
Лёва засмеялся и сказал:
— Я ему точно такой же вопрос задал.
— Совершенно верно, — продолжал Миша свою сказку. — После обеда Бог проснулся, идёт принимать работу и что же видит? Вместо двадцати яблонь в саду только десять. «Что же ты наделал?» — спрашивает. А ученик отвечает: «Я получил приказ оставить пять рядов по четыре дерева? Приказ мной в точности исполнен. А уж как я это сделал, это секрет моего мастерства. Ты задал мне ребус, который я решил по-своему». Посмотрел Бог, — и впрямь по четыре дерева в пяти рядах. И утвердился в мысли, что всё надо делать самому, не полагаясь на гордых помощников, извращающих благие намерения на свой лукавый вкус. А теперь вопрос, — как это сделал нерадивый садовник?
— Меня спрашиваете? — засмеялся Юра и припомнив слово «коммунист» в названии сказки, предположил. — Неужели в форме звезды?
— Вы угадали, — подтвердил Каракозов и подвёл Грешнова к заготовленному на песке волейбольной площадки рисунку.
Юра визуально убедился в своей и Мишиной правоте. Это действительно походило на дьявольскую уловку.
— Занимательно, — процедил Юра сквозь зубы.
— Гаврилову при встрече загадай, — пошутил Лёва.
Грешнов отмахнулся в том смысле, что не хочет даже повторять свои оправдания. И этого было достаточно.
На «манной крупе» сыграли в волейбол. Приняв душ, поплавали в бассейне. Облачившись в новые махровые халаты, укутавшись пледами, прямо у бассейна уселись в шезлонги с мягкими подушками.
Юру прорвало:
— Такое ощущение, что заснул в одной стране, а проснулся в другой. Всё до неузнаваемости изменилось. В мгновение ока повырастали спортивные комплексы с бассейнами под открытым небом и тренировочными залами. Особняки, дворцы, банки. И всё это так прочно вошло в нашу жизнь, что кажется, так и стояло на своём месте без малого сто лет. Вот все эти шезлонги с мягкими подушками, дýши, бархатные полотенца, халаты, в которых можно утонуть, — откуда всё это?
— Оттуда, Юра. Весь этот разврат, или, как говорил Толя Начинкин, «пошлятинка», — всё оттуда. Этим они сильны. Нет ни веры, ни души, ни сердца. А в практичности им не откажешь. Они все последние сто лет только этим и жили. А у нас — революции, войны, строительство «облака» под названием «коммунизм». Некогда было шезлонги делать и махровые халаты шить. Ты удивишься, но метро в Лондоне открыли в шестьдесят третьем году.
— Но у нас-то ещё до войны вырыли.
— «Вырыли». В тысяча восемьсот шестьдесят третьем. То есть, в том году, когда мы с тобой родились, исполнилось сто лет, как они на метро катались.
— Быть такого не может.
— Вот. А пока ты спал, я суматошную жизнь прожил. И в тюрьме посидел, и по стране помотался, и…
— И — что?
— И — ничего. В тюрьме, к слову сказать, не за то сидел, за что твой брат Василий всему свету рассказывает. А за нежелание коммерческий банк возглавлять. Как только дал согласие, — отпустили. Но первое время там трудно было. Толя Начинкин очень помог, он там в авторитете. Думаю, — чего метаться, сидеть? Решил, что никуда не буду ездить, буду жить в своём, привычном с детства уголке, среди родных, милых сердцу людей.
Лёва посмотрел на Мишу, вновь облачившегося в синий рабочий халат, бродившего с ведром и шваброй вокруг бассейна и крикнул:
— Да побей ты её хорошенько! И всех делόв. Очень уж ты деликатен. Это её и злит. Муж ты ей или нет? Покажи себя с этой, неожиданной для неё, стороны. «Удиви», как говорят на экзамене в творческих вузах.
Глава 11
Берег Москвы-реки
С первого на второе сентября Иван Данилович Грешнов ночевал в квартире у матушки. Юлия Петровна сказала, что с ней случился микроинсульт, и на «всякий случай» нужен рядом близкий человек.
Проснувшись утром в половине пятого, Иван Данилович надел спортивную одежду и побежал на берег Москвы-реки. Его друг Борис Бахусов, топивший на берегу баню для Льва Львовича, обещал его дождаться и даже поучаствовать в совместном заплыве.
Оставим Грешнова, грудью рассекающего прохладный утренний воздух в ускоренном беге, и перенесёмся на правый берег реки Москвы.
Из рубленной бани вышел Лев Львович Ласкин с голым торсом, в белоснежном махровом полотенце на бёдрах. Следом за ним выбежал Борис Бахусов, одетый в джинсы, майку, кроссовки, с наушниками в ушах. Бахусов держал в руках тяжёлую сумку, набитую закуской и выпивкой.
— Спасибо, Борис Валерьевич, — сказал Лёва. — Вовремя тапки подавал, своевременно бутылки открывал.
— Пойду, — прервал насмешливую речь Борис. — Хоть на часок забудусь сном перед постылой работой.
— Не кривляйся, это ж моя личная просьба. Мне в магазине нужны глаза. Трудись честно, присматривайся, набирайся опыта.
— Грузчиком — опыта?
— Сначала, — грузчиком, затем — продавцом, а там, не за горами, — прием товара у населения. И прочие радужные перспективы.
— Разве что перспективы.
— В молодости хочется сразу всего. Всех женщин, всего золота, всей власти, всей славы.
— А что в этом плохого?
— Силёнок на всё не хватает, — ломается человек.
— Конечно, не хватит, — согласился Бахусов, — спортом-то не занимаюсь. Вместо штанги с гирями тапки поднимаю, да бутылки разливаю.
— А ты находи время и штанги поднимать, и баб охаживать.
— Не мечтаю я о бабах, да и о золоте со славой.
— Да-а? — недоверчиво спросил Лев Львович. — А о чём ты мечтаешь?
Ласкин спросил и улыбнулся, вспомнив, что именно этот вопрос задаёт всем Василий Грешнов по прозвищу Шалопут. Смысл его улыбки был ясен Борису. Бахусов улыбнулся в ответ, но в миг посерьёзнев, ответил: