— Это тебе на восемьсот пятидесятилетие Москвы.
— С Борисом можно поделиться?
— Хоть на баб потрать. Они — твои.
Ваня всё не решался взять конверт.
— Когда дают, — бери, — назидательно сказал Лев Львович, — и ступай в своё прекрасное далёко.
— Так я поделюсь?
— Поделись, — разрешил Ласкин и, отвернувшись, пошёл к бане, где его ждала Ванда.
Глава 12
Ваня Грешнов и Люда Цветкова
После зарядки на берегу Ваня побежал кормить деда, жившего отдельно в однокомнатной квартире нового девятиэтажного блочного дома.
Неторопливо вкушая пищу, Пётр Кононович попросил искупать и побрить его.
Раздался телефонный звонок.
— Не поднимай трубку, — сказал хозяин квартиры, — это Васька беснуется. Или подними, скажи, что у меня нет сил с ним разговаривать. Соври, что я болен.
Действительно, звонил брат Василий.
— А я думал, трубку поднимет Костя, — голосом человека, затаившего обиду, сказал он. — Дед, что же, совсем не хочет со мной говорить?
— Плохо себя чувствует, — передал Ваня слова деда.
— Сколько помню себя, Кононович всегда плохо себя чувствовал. Всю жизнь на чужбинку. Андреича, отца нашего, укатал. Заставлял его больного с температурой встречать себя, таскаться на Курский вокзал. Теперь вы с Костей у него в холуях. Ты, смотрю, жизнь свою молодую деду посвятил. Не переживай, он ещё и тебя переживёт. Да-да. Всех похоронит, а перед этим пахать на себя заставит. Но ты когда-нибудь слышал, чтобы дед наш на кого-то работал? Кому-нибудь помогал? Всегда всё делает за чужой счёт. А за чужой счёт легко быть добрым.
— Я не могу долго говорить, — постарался недовольным тоном пристыдить брата Ваня. — Что-то хочешь деду передать?
— Да. Передай, чтобы жил он как можно дольше! — злобно выкрикнул Вася, но тут же спохватился, куда всё зло девалось, и заговорил тихо, мирно, по-деловому. — Ведь он общается весьма бодрым голосом. Очень бодрым. Замечательным голосом. Но при этом говорит: «Ничего не слышу, ничего не знаю. Разговаривайте с Костей или Ваней». Ну, ради Бога, я не против. А я ещё подумал: «Неужели ты будешь у деда?». Решил проверить. Да. Точно. Ты.
— Мы с Костей — через день. Деду сейчас нужно, чтобы ежедневно кто-то был рядом.
— Ну ещё бы. Ему надо. Он любого похоронит, но главное, ему надо. Сколько помню себя, — умри, но деду надо. Закопайся в могилу, но Кононовичу подай.
— Вась, мне его ещё мыть и брить, — намекая на то, что разговор надо заканчивать, заметил Ваня.
— Во-во! Давай! Хорошенько ему всё помой! — крикнул Вася и бросил трубку.
После этих слов брата Ваня вспомнил комическую сценку из личной жизни, случившуюся с ним три года назад. Дома у них ночевала дочь двоюродного брата Кости — Аникуша. Была она совсем маленькой. Заглянула к нему в комнату и, чтобы он её тотчас не прогнал, сразу предупредила, что пришла по важному делу. Долго вспоминала, по какому, а потом серьёзно, как это делала её мама Алла, обращаясь к ней перед сном, спросила: «Ты это… Попу помыл?».
Искупав и побрив деда, накормив его гречневой кашей с молоком, Ваня побежал по своим делам.
А дел было невпроворот. Забежал в районную библиотеку, взял «Преступление и наказание» Фёдора Михайловича Достоевского. В школе не смог осилить, а теперь эта книга была необходима, как воздух.
Подхватив дома сумку, собранную ещё утром, побежал на съёмную квартиру.
Хозяин квартиры, Николай Цветков, так же когда-то работал на Московском радиотехническом заводе, был наладчиком аппаратуры. После закрытия предприятия попробовал свои силы на рынке, в охране, конфеты «помадка» у метро продавал, — ничего не получилось. Сидел дома, прятался от кредиторов, вздрагивал при каждом телефонном звонке, опасаясь, что это звонят из банка. И небезосновательны были его опасения. Он взял кредит для сестры на своё имя, сестра купила квартиру, деньги не возвращала, а угрозами стращали именно Николая. После нехороших звонков он уходил в запой и третировал семью. Сделали ему фальшивую инвалидность, думали, успокоится, но от этого он страдал и пил ещё больше.
Родная его сестра, розовощёкая женщина, торговала на колхозном рынке. Она устроила туда Людмилу, старшую дочь Цветкова. Колина жена, Ольга, работала инженером на том же Московском радиотехническом заводе, после закрытия которого переучилась, стала налоговым инспектором.
С семьёй Цветковых Ваню познакомил Костя Дубровин. После службы в армии Иван Данилович хотел самостоятельности, решил, что строгая матушка ограничивает его. Искал «свободный уголок». Костя предложил ему пожить у своих знакомых Цветковых.
И квартира, и комната, которую хозяева сдавали жильцам, были более чем подходящие. Комната имела балкон, выходящий во двор, солнечная сторона, просторно. И цена символическая. Хозяева добрые, ласковые. Но что-то настораживало. В фильмах ужасов о том, что с героем скоро начнутся неприятные приключения, сообщает тревожная музыка. В жизни музыка не заиграла, ничего не насторожило Ивана Даниловича. Он согласился, стал предлагать деньги. В предыдущих квартирах с этого начинался разговор, хозяева просили оплату за месяц вперед, а тут денег не брали. И Иван Данилович, разговорившись с хозяйкой, желавшей сделать ремонт и не знавшей, с чего начать, порекомендовал ей Сергея Гаврилова.
С этого всё началось. Сам он был у Сергея подручным и себе за ремонт денег не просил. Отремонтировали туалет, ванную комнату, стали делать кухню. Тут Иван Данилович попал в больницу с бронхитом. Доделывать кухню пришлось Серёге с помощью Истуканова, который ему не столько помогал, сколько поддерживал беседами и агитацией.
Частые запои Николая Цветкова, сопровождавшиеся дебошами, как ни странно, не мешали жить Ивану Даниловичу в квартире Цветковых. Младшую их дочь Настю он водил в поликлинику, забирал из детского сада. Когда не с кем было оставить, возил её в цирк. Там работал его друг и пускал их через служебный вход бесплатно. Жил практически, как в своей семье. Спроси: «Зачем он всё это делает?», не ответил бы.
Но всё было объяснимо, если посмотреть на старшую дочь Цветковых Людмилу. Училась она в консерватории по классу вокала, пела в хоре Новодевичьего монастыря, за что денег не платили. По протекции тётки ей приходилось всё лето торговать на колхозном рынке овощами.
Собственно, чтобы быть к Людмиле поближе, Иван Данилович и шёл на все мыслимые и немыслимые жертвы. И даже жертвами всё это не считал. Людмила платила ему взаимностью. И открою вам тайну, обоюдная симпатия возникла у них мгновенно, взглянули друг на друга и поняли, что это судьба. Оля, мать Людмилы, рассказывая сослуживцам о дочери, с опаской говорила: «Прямо и не знаю, у них такая любовь, о которой только в сказках прочитаешь». И любовались на них все, как на живое чудо. Если шли они вместе, то на них засматривались даже те прохожие, которые торопились вызвать из телефона-автомата пожарных. Если же случалось им стоять на остановке в ожидании автобуса, то все обступали их и бесцеремонно рассматривали, как посланцев с иных, совершенных миров. Надо отметить, что и Ваня, и Люда были очень красивы, но поражало в них не столько физическая, сколько нравственная красота. Но и это ещё не всё. Молодые люди любили друг друга и не пытались это скрывать. Исходящего от них света мог только слепой не заметить. Несказанным наслаждением было созерцать их, идущих вместе. Грешнову бы жить у Цветковых безвылазно и наслаждаться обществом любимой, но у него была матушка, Юлия Петровна, дедушка Пётр, были литературные претензии. Пока служил в армии, пять его рассказов опубликовал солидный литературный журнал. Были друзья-студийцы, поступившие и учившиеся в театральных вузах, звавшие его в свою дружную театральную семью. Брат Василий уговаривал поступать в Оксфорд и Кембридж. Столько дорог предлагала жизнь! Какую выбрать? Всего хотелось, и всё, как казалось, само шло в руки. От перспектив кружилась голова.
Добравшись до квартиры Цветковых, Ваня от хозяина узнал, что прямо перед его приходом звонил Василий и умолял ему перезвонить. Ваня перезвонил. Василий извинился за грубые слова, сказанные им в адрес деда и попросил зайти к нему в подвал для важного делового разговора. Подвал располагался по пути в комиссионный, в котором Ваня намеревался передать Борису его долю, — пятьсот долларов. Он пообещал зайти.