В подвале Ивана Даниловича ожидала горячая встреча.
— Пляши, — с порога ошарашил его Василий. — Место Сморкачёва освободилось. Будешь дежурить вместо него. Хочешь, — вирши свои пиши, хочешь, — девок на растление таскай. Нигде лучше работы не найдёшь. По-моему, в твоём положении, — самое оно. Нам с Бунтовым, помнится за работу привратниками в автобусном парке платили восемьсот пятьдесят рублей, а здесь будешь три тысячи получать, за которые твой дружок Боря на своём горбу холодильники и мебеля таскает, ломается день-деньской. Твоя же работа, — расписываться в журнале дежурств да ночевать здесь на мягких диванах десять раз в месяц, попугая кормить. Эх, мне бы такой подвал в твои годы! Привёл бы красавицу, раздел бы до пояса, посадил на колени.
Ваня вспомнил брата двадцати двух лет. Дело было на остановке. Пьяного Василия в автобус сажала старуха, с которой тот провёл ночь. Весь автобус над ним смеялся, включая водителя. Одному двенадцатилетнему Ване было стыдно за брата и не до смеха.
— Отчего же до пояса? — поинтересовался Никандр.
— Это мой тебе братский подарок, — не отвечая Уздечкину, продолжал Вася. — Чего не радуешься, не кричишь «ура»?
— Лев Львович мне на праздник города пятьсот долларов подарил, пока перебьюсь.
Ваня достал конверт из книги и протянул брату, чтобы тот убедился в искренности его слов.
— У Гимнаста денег много, некуда девать, — с нескрываемым раздражением сказал Василий, автоматически пересчитывая купюры. — Да тут у тебя чуть больше.
— Там тысяча, но моя только половина.
Василий вложил конверт в книгу.
— Что читаете? — спросил Никандр. — Позвольте поинтересоваться?
Уздечкин повертел книгу и вернул её хозяину.
Ваня попрощался и побежал в комиссионный. Отыскал в магазине Бориса и подошёл к нему. Бахусов не скрывал неприязни к своей работе и к коллективу, ему платили той же монетой.
— Освоился? — кивая на рабочий халат с закатанными рукавами, — спросил Грешнов.
— Терплю ради одной цели.
— Место Бунтова хочешь занять?
— Тише ты. Здесь слышно всё, как в концертном зале консерватории.
— Вот тебе плата за труды, от меня и Льва Львовича.
Ваня достал конверт из книги, заглянул в неё, там было пусто.
— Наверное, деньги у брата остались, — сказал он вслух, — к Василию перед тобой забегал. Не беда, деда обедом покормлю и наведаюсь к нему в подвал.
— Сначала наведайся, а потом корми обедами. Сколько Гимнаст передал?
— По пятьсот, и не рублей.
— Долларов? Ну, ты артист. Беги в подвал сию же секунду, — Борис аж просиял от нахлынувшей радости. — Может, я сегодня же с работы уволюсь.
— Не уволишься, у тебя идея, — остудил его Ваня.
— Грузчики? — раздался женский крик.
— Да! Слышу, Зинаида Богдановна. Сейчас подойду, — ответил Бахусов жене Бунтова, работавшей в магазине на приёмке товара.
— Пристаёт? — шепотом спросил Ваня, глядя на похотливые глаза Угаровой.
— Беги в подвал. Как деньги возьмёшь, — сразу ко мне, — напутствовал Борис, перед тем, как идти к Зинаиде Богдановне.
Пришлось Грешнову возвращаться в подвал. Брата Василия на рабочем месте не оказалось.
— А где? — неопределенно поинтересовался Ваня.
— Василь Данилыч ушёл, — доложил Уздечкин.
— Я у вас деньги не оставлял? — осторожно поинтересовался Грешнов-младший.
— Насчёт денег ничего сказать не могу, спрашивайте брата, — так же неопределенно ответил цыган.
Ваня побежал кормить деда, но по дороге был остановлен приезжими бандитами.
Что же за это короткое время произошло? Оказывается, Боря вышел из комиссионного на крыльцо покурить, а за одно и проконтролировать друга, — вход в подвал находился в поле его зрения. Бахусов заметил, что вопреки их договору Ваня выйдя от Василия пошёл в противоположную от магазина сторону. Тут как тут на пороге комиссионного появились бандиты поприветствовавшие его вопросом «Какие проблемы?». Борис от страха сказал им, что у него есть приятель задолжавший ему пятьсот «зелёных» и он готов поделиться, если они помогут ему вернуть его деньги. Показал на Ивана Даниловича. Те посадили вышедшего из магазина грузчика в свой ржавый «Форд» и поехали за Грешновым.
— Притормози, сынок, — услышал Ваня окрик из обогнавшего его и с визгом затормозившего автомобиля.
Грешнов остановился и, глядя на искусственно свирепые лица ребят, торчавшие из окошек авто, засмеялся. Бандиты смутились, не рассчитывая на такую реакцию.
— Что смеёшься? Мы что, похожи на клоунов, — спросил сидевший за рулём.
— Смеюсь, что «сынком» назвали. Отца-то я похоронил, в армии отслужил. «Сынковать» вроде как некому.
Иван Данилович, в отличие от Бориса, совершенно не испугался ребят, корчивших из себя телевизионных бандитов.
— Тут к тебе вопросы есть, — сказал водитель. — Говорят, ты долгов не возвращаешь.
Он кивнул на заднее сидение, где в окружении двух других бандитов Грешнов увидел Бориса Бахусова.
— Вы что, обалдели? — испугался за них Иван Данилович. — Отпустите его и езжайте домой. Если кто прознает, чем вы тут занимаетесь, вам не поздоровится.
И столько было правды и сострадания в его словах, столько нелицемерной братской любви, что бандиты не знали, как себя вести. Они вытолкнули Бориса из машины, и сидевший за рулем сказал:
— Разбирайтесь сами, как хотите.
Выругался вдогонку и машина уехала.
— Зачем ты каждому встречному рассказываешь, что я тебе должен пятьсот долларов? — спокойно спросил Ваня.
— А деньги где? — вопросом на вопрос ответил Бахусов, которому было стыдно за свою слабость.
— Послушай, Боря, давать тебе деньги или не давать, на то была и есть моя личная воля.
— Нет, не твоя. «Баксы» дал тебе Ласкин?
— Да.
— Для чего? Чтобы ты мне половину отдал? Ты, наверное, неправильно его понял. На самом деле он дал тебе их только для того, чтобы ты передал их мне. Я ещё с ним поговорю, узнаю.
— Поговори. Узнай, — согласился Ваня.
Покормив деда макаронами с мясом, Ваня поехал на репетицию в народный театр.
До армии он посещал студию при народном театре. На службу его провожали во фраке Евгения Онегина, в цилиндре, в плаще, в белых перчатках. Казалось, всё это было сто лет назад. После армии от их студии ничего не осталось. Ребята-студийцы жили новой жизнью. Кто-то служил ещё в армии, кто-то был в труппе народного театра. Пять человек, три парня и две девочки, поступили в театральные училища. Ваня со всеми поддерживал связь.
Когда Грешнов занимался в студии, то репетировал Хлестакова в «Ревизоре» и графа Альмавиву в «Женитьбе Фигаро». Жизнь казалась легкой и понятной. А вернувшись после армии на «гражданку», он почувствовал, что смотрит на всё уже другими глазами, и нет той непринужденности, той легкости бытия. Решил, что подобное состояние и называется словом «повзрослел».
Боря Бахусов по прозвищу «Седой», посещавший вместе с ним студию, духом театра не проникся, и даже вспоминать о своей короткой жизни в искусстве стеснялся. Он какое-то время работал в «шиномонтаже» у отца, а затем, по просьбе Льва Львовича, устроился грузчиком в комиссионный магазин к Бунтову.
В театральную студию Ваню с Борей привёл Костя Дубровин, много лет отдавший народному театру. Завзятый театрал, до самого последнего времени преподававший в МГУ русский как иностранный, Костя и теперь не пропускал ни одну премьеру.
Вернувшись из народного театра, Ваня покормил деда ужином. Он собрался было идти домой к матери, но раздался телефонный звонок.
— Не говори с ним, — посоветовал Пётр Кононович, — должно быть, уже пьяный совсем.
И как в воду смотрел.
— Ну, понятно, понятно. Сейчас он особенно старенький. Особенно больной, — говорил Василий пьяным голосом. — Ты и посуду ему помой, и влажную уборку сделай. Уже сделал? Ну, понятно, что это отдельно надо делать. Куда уж деваться? Ну, а что я? Постоянно сыто-пьяно, живу приятно, пью «Чинзано», пью «Мартини», виски пью. Как это? Я уже пел: «Сыто-пьяно, пью „Чинзано“». В квартире ремонт сделал, мебель подкупил и прочее. Вот, на днях ходили с Наташкой, новую мебель заказывали. Ты видел мой ремонт? Обязательно приходи посмотреть. Давай, давай. Приходи всей семьёй. А то Наташка говорит… Может, даже от Мартышкина. А мне всё равно, я приму чужого ребёнка. Я детей люблю, ты, Костя, меня знаешь.