— Это не Костя, ты с Ваней беседуешь.
— Обязательно. Обязательно позвоню. И вы мне звоните. Костенька, извини, я сейчас должен звонить Ивану Данилычу.
— Ты с Ваней разговариваешь! — крикнул в трубку младший Грешнов и хотел прервать разговор, как на вдруг другом конце провода произошло оживление.
— Ваня, не переживай. Деньги твои целы. Но тебе надо будет подъехать за ними на такси к ресторану «Корабль» и доставить меня, пьяного, домой. Генка Гамаюн напоил меня, хочет обобрать. Так что поторопись.
Не успел Ваня хоть что-то ответить, как в трубке забарабанили гудки.
Делать было нечего, пришлось брать такси и ехать к ресторану «Корабль» за пьяным Василием.
Глава 13
Василий Грешнов и Миша Профессор
1
Предыдущую главу мы закончили звонком Василия из ресторана «Корабль». Интересно будет проследить весь тот день Грешнова в подробностях. Напомним читателю, это было второе сентября.
Утром из Нинкиного окна Василий заметил Сморкачёва, спешившего в продуктовый магазин. «Всё можно изменить, кроме привычек», — самодовольно подумал Василий и на обратном пути подстерёг своего бывшего «оруженосца».
Возвращавшийся в приподнятом настроении Влад не ожидал увидеть у подъезда Майи Каракозовой своего «вчерашнего» руководителя.
— Поздравляю. Послали учиться, а ты сразу докторскую защитил, — восхищённо глядя на дезертира, сказал Грешнов и предложил сделать кружочек по двору.
Не дожидаясь ответа, он взял Сморкачёва под руку, и они побрели по указанному Василием маршруту.
— Головокружительную военную карьеру ты сделал. Из дезертиров — сразу в наполеоны.
— Почему в наполеоны? — не понял Влад.
— Не забивай голову. А впрочем… У Майи в детстве было два прозвища. С подачи учителя истории, то бишь моей матушки, Юлии Петровны, её звали «Жозефина». Пришла на урок с буклями, как у художника Борисова-Мусатова на картинах, именно в тот день когда проходили они Наполеона. А во дворе её дразнили «совой». Носила очки, в них глаза казались большими, да и лицо у неё широкое. Есть в ней что-то и от Жозефины, и от совы. Женщина-загадка. Конечно, те, кому за тридцать, уже не мечтают о большой любви, только о большом… Гм, гм, чувстве-с. Профессор сам виноват. Она уже и так, и эдак. И наизнанку выворачивалась, а он всё замечать не хотел. Её одно время «семафором» прозвали, — любила голой перед окнами ходить. В доме напротив, в сгоревшую квартиру Серёжа Гаврилов вселился, так у него вся дворовая шпана собиралась, гроздями свисали с балкона, пялились. А ей нравилось, хоть какое-то внимание, хоть что-то в смысле женского отдохновения. А то ведь такие истерики закатывала, что хоть святых выноси. Сам неоднократно был свидетелем.
— Она и сейчас на Профессора кричит, а он молчит, вроде как не замечает, — подтвердил Сморкачёв. — а со мной ласковая.
— Я тогда уже разговаривал с Мишей на эту тему, дал брошюрку почитать. Не кто-нибудь, философ Платон написал, а он всё отмахивался.
Грешнов достал сложенный вчетверо замусоленный тетрадный лист.
— Всё интересное я выписал, — сказал Василий и, развернув листок, стал читать. — «У женщины, та их часть, что именуется маткой, есть не что иное, как поселившийся внутри их зверь, исполненный детородного вожделения. Когда зверь этот в норе, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути. И не даёт женщине вздохнуть, доводя её до последней крайности и до всевозможных недугов, пока, наконец, женское вожделение и мужской эрос не сведут чету вместе, и не снимут, как бы урожая с деревьев». Каково? Сильно сказано. Всё описал в подробностях ещё в Древней Греции. Так что давай, не затягивай с зачатием.
— Постараюсь, — виновато процедил Сморкачёв.
Грешнов посмотрел на Влада и усмехнулся.
— Что не так? — поинтересовался дезертир.
— Вспомнил, как в баню с тобой ходили.
— В какую баню? — не понял Сморкачёв.
— В новую, что для Ласкина простроили на берегу.
— И что?
— Ручки, ножки у тебя тоненькие, как ниточки. Голова лысая, похожа на колобок. И только орудие размножения даёт понять, что ты — не рахитичный ребёнок, но зрелый муж. Смешно на тебя, на голого, смотреть. Каких только существ создатель не вылепливает! Ты словно собран из запчастей, оставшихся невостребованными, а «погремушку» получил в качестве компенсации за сугубое уродство. То есть, я хотел сказать, разительное несоответствие. И вот оно, воспетое поэтами, женское сердце. Красивая, богатая, статная полюбила тебя с такой страстью, словно ты — Илья Муромец. Но ведь ты же не былинный богатырь, не защитник угнетённого народа. Ты — плут, мошенник и вор, такой же, как я с Никандром. За что тебе такое счастье? Нож из кармана вынимаешь? Что блестит у тебя в руке?
— Динарий с профилем Тиберия. Точно такую же серебряную монету держал в руках Иисус Христос, говоря: «Кесарь изображён? Кесарю дайте кесарево».
— Ты к чему это клонишь?
— Раньше я не понимал, зачем монеты коллекционируют. А ведь это же — живая история, которую можно потрогать. Не хочу я ни в Бауманский, ни в Губкина. Я теперь на исторический факультет МГУ хочу поступить.
— Влад, ты что, на меня обиделся? Я же тебе правду сказал, а на правду обижаться нельзя.
— Вот и я говорю то, что думаю. Поживу пока у Каракозовых, а там…
— А кто бабе Паше ремонт делать будет? Владивосток краснеет за тебя.
— Никандр справится один. В крайнем случае, вы поможете.
— Не задирай нос высоко. Смотри, как бы не пришлось в чём мать родила в окно прыгать.
— Майя пообещала мне всё: и стол, и кров, и паспорт. И даже гарантировала поступление в тот вуз, в который захочу.
— Не верь женщине.
— Всего хорошего, Василий Данилович, — холодно попрощался Сморкачёв и скрылся в подъезде.
Василий вернулся к Начинкиной, позавтракал и отправился в подвал.
— Теперь, когда Сморкачёв вышел в люди, — мечтательно сказал Грешнов Никандру, — возьму-ка я брата Ивана на его место.
Грешнов выпил с Никандром и, вспомнив вчерашнюю обиду, полученную от деда при Мартышкине, позвонил Петру Кононовичу. Ругался с поднявшим трубку Иваном Даниловичем. Да так и оборвал разговор, не сделав того предложения, которое сделать хотел. Вспомнив о своём добром намерении, Василий позвонил на квартиру Цветковых и через Николая передал просьбу, о которой мы с читателем уже извещены. В конце концов, братья созвонились, и Иван Данилович пришёл в подвал, сообщил о получении от Льва Львовича тысячи долларов.
Ваня был под впечатлением от книги Федора Михайловича Достоевского «Преступление и наказание».
— Ты влюбился, — утвердительным тоном сказал ему Василий.
— В Соню Мармеладову и Раскольникова, — ответил Иван Данилович и, попрощавшись, вышел из подвала.
— Что книга последняя скажет, то на душу сверху и ляжет, — глядя в проём двери, в котором минуту назад скрылся младший брат, прокомментировал Василий. — Очаровывается любым эстетическим вывертом.
— Шпана, — поддержал начальника Никандр.
— Нет. Мой Иван Данилович — парень задумывающийся. Подлинен, искренен. Таких нам не надо. Нужен проходимец. Ведь кто мы по сути такие? Мы — люди «особых поручений» при Льве Львовиче. Пошлет Ласкин забрать скрипку Страдивари со свежими следами крови от последнего её владельца, разве Ваня выполнит это ответственное поручение? Нет. А мы — выполним. Гимнаст знает это и именно за нашу преданность зарплату нам платит, а не за то, что на мебели его сидим, подвальную пыль нюхаем да попугая кормим.
— Согласен, — подтвердил Уздечкин.
— Понимаешь, Никандр, не всякий опыт нужен человеку. Мой отец — с двадцать четвёртого года, он — как дедушка Пётр, как мамины братья, воевал на страшной войне, на такой, на которой временами переставал быть человеком. Но он выполнял свой священный долг, — Родину от врагов защищал. Почему я именно тебе всё это говорю? Потому что ни один цыган, ни один еврей об этом не забывает. А вот Борька Бахусов, я сам это видел, уже выкидывает руку в фашистском приветствии. Так называемую «зигу» показывает. Кто его этому научил?