— Мне гармонь милее, — огрызнулся Иван Данилович, — намекая на то, что пора бы Гамаюну определиться, отпустить его или взяв новое такси, поехать вместе с ним в подвал.
— У гармошки нет полутонов, звучит уныло, — интонацией, просящей немного подождать, откликнулся Геннадий. — Аккордеон, баян, — совсем другое дело.
— А чем баян от аккордеона отличается? — согласился подождать Грешнов.
Гамаюн стал объяснять:
— Когда мне этот вопрос задавали молодые красивые девушки, я усаживал их на колени спиной к себе, и объяснял тактильно, то есть на пальцах. Бай, говорил я, с восточного языка переводится как «мужчина». Баян — как «женщина». И выражение «Бай играет на баяне» на востоке имеет свой определенный смысл. А если серьёзно, то баян от аккордеона отличается своей правой стороной. Левая — басы, они одинаковые, а правая — у баяна кнопки, а у аккордеона — клавиши, как у фортепиано. Ой! Осторожно, не раздави жучка! Мир мал и хрупок, надо его беречь. Это понимание приходит с возрастом. А когда мне было столько лет, сколько себе, я насекомых топтал сотнями, самоутверждался. Мир казался огромным и был настроен враждебно, отовсюду я ждал опасности. А сейчас мир стал для меня крохотным, беззащитным, трясусь за каждого муравья. Знаешь, как я со своей познакомился? Она в вопросе знакомства продемонстрировала высший пилотаж и верх изобретательности. Я сидел один в пустом театральном зале, ждал прогона спектакля. Вошла она, подошла и села рядом со мной. В зале без малого семьсот мест, все свободны. А она села рядом с незнакомым мужчиной, да сделала это так, что наблюдавший со стороны и носа бы не подточил. То есть, никоим образом не скомпрометировала себя. Это, брат, мастерство врождённое. Я бы на её месте никогда бы не осмелился к такому напыщенному снобу, каким был я тогда, подойти. Я тогда много о себе понимал. Ну, как же, только что в Союз писателей приняли, новая книга вышла, во всех газетах обо мне писали, хвалили. И я себя соответственно нёс. «Хранитель духовности, источник родникового языка». Одним словом, бриллиант в дорогой оправе, рыба-кит. А она — маленький человек, представитель второй древнейшей. Рачок-креветка, журналисточка, привыкшая только чужие мысли записывать, да и те искажать по своему неразумию. Никогда в её голове ни одной своей мысли не было. А сейчас оплодотворилась моими идеями свободы и демократии, — заважничала, стал я для неё ретроградом. Не замечает меня. Вот почему всегда так бывает? Эх, беда-беда, одни только беды.
— Будут и победы.
— Победа! — подхватил Гамаюн. — Точно! Это то, что бывает после беды? Так?
— Да.
— Очень я переживаю, что российская словесность в угнетении пребывает. Но верю, она еще поднимет знамя над головой. И все эти факиры шариковых ручек, обманщики с гусиным пером в павлиньем заду, вся эта нечисть, враги мои, — сгинут. Они всё врут! О них никто не вспомнит!
Гамаюн допил вино и выбросил пустую бутылку в окно. Сначала бросил, а затем выглянул посмотреть, не упадет ли она кому-нибудь на голову.
Когда пустая бутылка благополучно разбилась об асфальт, он не успокоился, а наоборот, взбесился. Стал кричать на весь подъезд:
— О, горе мне, горе! Делаю не то доброе, что хочу, а то злое, что ненавижу!
Дверь, обтянутая дерматином, приоткрылась, и из недр квартиры донёсся властный женский голос:
— Пьянь проклятая, живо домой!
Даже не сказав «прощай», самолётной тенью промелькнув вверх по ступеням лестницы и протиснувшись в узкую щель Геннадий исчез. Перед тем как дверь захлопнулась и в подъезде стало тихо, Гамаюн голосом счастливого человека, добившегося своего, успел сказать:
— Узкими вратами-с.
— Бай играет на баяне, — выругался Иван Данилович и пошёл прочь из подъезда.
2
Грешнов вышел из подъезда и невольно заинтересовался сценой, происходящей прямо перед ним. Ничего подобного он не видел, разве что в плохих фильмах.
Шеренга неказистых, пёстро одетых девушек, отдалённо напоминавших холеных киношных проституток и мужчина-сутенёр.
В шеренге среди девушек стояла журналистка Татьяна Будильник.
Три года назад, ещё до службы в армии к нему обратились друзья из специализированного института искусств, просили помешать готовящемуся злодеянию. Проректор института, женщина маленького роста по фамилии Скудина, намеревалась выгнать с последнего курса двухметрового красавца, президентского стипендиата, слепого музыканта Архипа Алексеева. И не просто выгнать, Скудина готовила его перевод на фабрику для инвалидов, собирающих выключатели. И всё из-за того, что студент на неделю задержался у отца и не вовремя вернулся в институт с каникул.
Ваня поделился своей обеспокоенностью с Костей Дубровиным, и двоюродный брат достал ему телефон Тани Будильник из музыкальной редакции газеты «Московский комсомолец». От неё требовалось набрать номер проректора, представиться и спросить: «Есть такая информация, правда это или нет?». Нужна была всего лишь огласка готовящегося под покровом тайны злодеяния. Звонок из редакции мог бы разом всё прекратить. Ваня дал ей телефон проректора, всё подробно объяснил, но журналистка Грешнова не услышала, а точнее, даже не вслушивалась в то, что он ей говорил. Но при этом исправно обещала помочь. Он в сердцах прозвал её «Обещалкина».
В конце концов, из женского любопытства, в чём сама впоследствии призналась, она всё же набрала данный ей номер, и дело сделалось само собой. Скудина не решилась оставить без диплома Архипа Алексеева, а могло случиться непоправимое.
Тогда Ваня с журналисткой так и не встретился, а когда месяц назад она сама пожаловала к матери, Зинаиде Угаровой, брат Костя, указав на неё, сказал:
— Помнишь свою Обещалкину? Это она.
Очень яркая, нарядная была эта Таня, сразу всех со всеми перессорила. А в ночной шеренге Будильник стояла в невзрачном платьице грязно-синего цвета, в уродующем её старом парике из искусственных чёрных волос и была на себя не похожа.
В сумеречный двор въехал знакомый «Форд». Из него вышли приезжие ребята, корчившие из себя бандитов. Подбежавшего с рекомендациями сутенёра они слушать не стали. И тогда тот, заметив Грешнова, подойдя, обратился к нему:
— А ты, созерцатель, что смотришь? Себе тоже возьми. Девки вкусные, совсем недавно сотню стоили, а сейчас всего шестьдесят. Полторашку плати и трёх забирай.
— Мне не надо, — сказал Ваня и вдруг его сердце ёкнуло. Один из бандитов выбрал Таню.
— Хорошо, уговорил, — согласился Грешнов. — Мне нужна та, в синем платье.
— Проснулся, — губы сутенёра скривились в ухмылке. — Её уже взяли, выбирай из тех, что остались.
— Я не шестьдесят, а все шестьсот за неё заплачу.
— Говоря «шестьдесят», я имел в виду баксы, зелёные американские доллары.
— И я их имею в виду, говоря «шестьсот».
— Покажи, — усомнился хозяин ночных бабочек.
Ваня достал конверт и показал отданные ему братом деньги. Сутенёр, не мешкая, кинулся к «Форду» и стал уговаривать ребят выбрать другую девушку.
— Мужчины, оставьте эту «шкуру», у неё сегодня «день красной армии». Проклянете всё на свете. Возьмите самую лучшую, от себя отрываю.
Сутенер свистнул, подзывая к себе высокую, худощавую девушку, которая в общей шеренге не стояла, скрываясь в подъезде.
— Эта всё умеет, — расхваливал сутенёр.
— А мы возьмём обеих, — смеялся бандит, позиционирующий себя за главного.
— Вопрос снят, — притворно засмеявшись, сказал сутенёр и, получив оговоренную сумму за двоих, поспешно подошёл к Ване.
— Тю-тю, паря. Увезли твою кралю. Она тебе кто, жена, сестра, соседка? Чего ты в неё упёрся? Ну это быдло ещё можно понять. Они себе уши накачали и думают, что всё позволено. Но ты то интеллигентный человек, ты должен с любой ладить. Ну, что, уговорил?
— Вообще-то меня Иваном зовут, — обращаясь к сутенёру, как к человеку, с которым нельзя ни о чём договариваться, представился Грешнов.
— Я ничего не обещал, — возмутился сутенёр и было заметно, как у него на скулах заходили желваки.