Под окнами кабинета Платьева собралась толпа верующих. Они пели псалмы и выкрикивали анафему. Общий смысл их действа и всех певческих требований в целом сводился к тому, чтобы власти вернули людям собор, занятый под промышленную выставку, а также часовню, в которой размещен склад учебников.
Платьев попросил секретаршу соединить его с владыкой Шабадой.
— Ваши, что ли, тут у меня под окном распевают? — спросил он церковного лидера.
— Никак нет, — ответил владыка.
— Спуститесь вниз, — попросил Платьев человека от структур, разберитесь, пожалуйста.
— Они требуют вас, — перевел человек текст, который исходил из толпы.
— А для чего я держу свору замов?! — замолотил Платьев по селекторным кнопкам. — Где Степанов, Краснов?!
— В командировке, — донесся из приемной голос помощницы.
— Может, выступить с лоджии? — пришло в голову Платьеву, и он произнес это полушепотом.
— Да нет, они требуют спуститься в гущу, — сказал выглянувший в окно Фоминат. — Иначе грозятся перекрыть железную дорогу…
Платьев со свитой милиционеров спустился вниз. Прикрываясь от толпы ладонью, как от солнца, он дошел до первых рядов сходки и начал отбивать поклоны. Он полагал, что разговор пойдет о пентатонике и дорийском ладе, раз уж они заголосили первыми.
— Спасибо, что вы нам тут пришли, попели… — сказал Платьев, осматривая толпу и прикидывая на глаз, сколько в ней тысяч.
Но реакция получилась обратной.
— Не за что! — грозно ответило собрание.
— А какой сегодня праздник? — сразу как-то приуныл Виктор Антонович. Давненько в регионе не было никаких забастовок и волнений. Разве что из-за отмены лотереи, но это так, пустое, никакой политики.
— Мыкола! — рявкнул кто-то из толпы. — Да мы не петь вам сюда пришли! Отдавайте церкви! — запричитала толпа. — Мы требуем назад места для молитв!
— Хорошо, хорошо, отдадим, — поднял руки вверх Платьев.
— Ваши посулы — пустой звук! — неслось из гущи.
— Не произноси ложного свидетельства! — предупреждали крайние.
— Но это дело не одного дня, — сказал председатель исполкома. — Но почему вы не пришли вчера, позавчера? Мы готовы вернуть объекты культа в любой момент… Согласно ускорению… Но что вас привело сюда именно сегодня?
— Вот! — псалмопевцы выдвинули вперед «Лишенец» в рамке под стеклом, как Неопалимую Купину. — Требуем полной реституции!
Председателю исполкома впервые стало по-настоящему страшно. Сборище на улице было достаточно агрессивным. Как заметили «ренталловцы», возглавляла манифестацию верующих все та же кондукторша Енька. То, что лотерейные выступления ни к чему не привели, по-видимому, запало ей в душу, и она решила отыграться. Похоже, ей было все равно, когда и против кого выступать — лишь бы находиться в центре народного гнева. А может, она была человеком подневольным.
— Какая бойкая, однако! — опять похвалил девушку Прорехов, наблюдая с Артамоновым все это буйное зрелище. — Теперь я понимаю, почему она тогда не пошла со мной на сближение в электричке.
— Почему?
— Ею в силах овладеть только общественный интерес, — вычислил Прорехов. — Это человек, который может принадлежать исключительно всему обществу в целом, но не конкретному человеку.
— Вот увидишь, она сделает себе карьеру, — предложил биться об заклад Артамонов. — О ней еще заговорят!
— А как ее фамилия, не знаешь?
— Вроде Страханкина, — сказал Прорехов. — В газетах мелькала. Енька Страханкина.
Наутро Шимингуэй разразился передовицей о безалаберности «Лишенца», который растаскивает себя бесплатно по чужой территории. Ночью, накануне выхода критики, Асбесту Валериановичу привиделся сон. Ему снилось, что у подъезда «Губернской правды» собрались его почитатели и в восторге от прочтения передовицы, скандировали:
— Ав! — то! — ра! — И через секунду опять: — Ав! — то! — ра!
Шимингуэй проснулся в счастливом холодном поту и вышел на балкон. На дворе стыла глухая перестроечная полночь, и только вороны, обеспокоенные очередным обменом денег, каркали на чем свет стоит, пугая новым режимом.
— Кар! Кар! Кар! — И через секунду опять: — Кар! Кар! Кар!
Православной идеей «Лишенца» проникся даже отец Шабада. Его благосклонность не испортило и то, что буквально через месяц сам-Артур напечатал для епархии православный календарь со своим летоисчислением. Черт их с Галкой попутал сместить жизнь на день вперед! Пасха по их «новому» газетному стилю начиналась в субботу и так далее. Владыка Шабада вынес этот удар и велел установить перед храмами по дополнительной подставке для газет. Смесь тяжелых парафинов, идущих от свечей, горящих за здравие газеты «Лишенец», долго нависала над епархией. Касательно столь бурной реакции общества на выход газеты отец Шабада сказал, что высокому дереву и ветров достается больше.
Чтобы еще более сблизиться с епархией, дальновидный Макарон предложил заслать к ней в недра своего личного апостола Воловича, которому следовало взять курс на полную аккредитацию при посте.
— Напутствуем тебя, давай дерзай! — благословил его на дело Макарон. С нас причитается.
— Масонские штучки — это всегда полезно, всегда своевременно! — признал Артамонов. — Ляпнули просто так, а оно раз — западет в душу Воловичу и через время срастется. Главное — бросить семя в натронную известь, когда надо оно взойдет. Вот этот наследный принц, думаете, зря в Россию наезжает? Никакой он не принц, но в массы пиарщики уже заронили идею. И, случись у нас монархия или еще какая история похлеще, никто другой не успеет со своими кандидатурами — наследник уже есть, вот он, причесан, во всех журналах его фото. Так и мы — произнесли вслух, что Волович будет владыкой, — оно и произойдет. Мирным путем. От течения лет и прикладной усердной службы. Ему бы самому и в голову не пришло, что венец его православных исканий — сан. А теперь эта мысль будет непрестанно сверлить его мозг, и, снедаемый ею, Волович будет продираться вперед, наверх, сметая преграды, и успокоится только тогда, когда рукоположат. А самому бы ему и в голову не пришло заниматься карьеризмом в епархии! Великое дело эти масонские штучки!
Хотя Воловича, честно говоря, было жаль отпускать из мира. Его опупея «Ванесса Паради жива!» о ночных бдениях городских памятников, вошла в сонм. Но для дела кем только не пожертвуешь. Воловича отправили в творческую командировку в церквушку у центрального городского рынка с выплатой пособия по прежнему месту работы.
— Пора расставлять фишки и на других реперных высотах, — подбил бабки Артамонов. — Все помнят историю? Мосты, почтамт, телеграф… И культивировать свои кадры, на вузы никакой надежды нет. Тому, что надо знать по жизни, в институтах не учат. Иначе нам удачи не видать.
— Это верно, — сказал Варшавский. — Вон японцы уже выращивают рабсилу на маленьких островах. Дети там едят экологически чистые продукты, не носят на себе ни часов, ни колец, чтобы не стать ферромагнетиками, — и потом этих чад направляют в стерильные цеха по производству прецизионных плат.
— Но островная психология — не тупик ли это? — строго спросил Макарон.
— Может, и нам, в таком случае, продавать газету, а не разбрасывать бесплатно, — вставил для перебивки сам-Артур. — Раз она популярна и хорошо идет, то пусть желающие покупают ее.
— Это какой умник из общества «Знание» на твоем дурацком телевизионном отделении рассказал тебе, что от продажи газет в России можно жить? — отбрил его Артамонов. — Голдовская, что ли? Лучше бы занялся рекламой, раз обещал!
…На пятом номере «Лишенцу» начала морочить голову типография подолгу не выдавала или вообще не печатала оплаченный тираж. Директор типографии Альберт Федорович Смирный уклонялся от выполнения договора невзирая на штрафы, а потом вообще сбежал из города.
Читатели «Лишенца» жаждали новых кроссвордов и нервничали. Это обещало смуту. Невыходы комкали бизнес рекламодателей, и те поднимали хай. Финансовый стержень газеты, воткнутый в их спины, покачивало.