— Сегодня опять промурыжили! — забил в колокола дежурный по выпуску Прорехов, вернувшись из типографии. — Обещают крайний срок завтра. Мы не успеваем разнести тираж до выходных! Будет тьма претензий!
— Свинство в номинации плоская печать! — возмутился Артамонов. Придется произвести полиграфический демарш! — Он угрожающе распахнул дверь и попросил Макарона пройтись по коридору парадным шагом. — Вот так, хорошо… Купим свою «бостонку»! В этой стране, похоже, и впрямь, чтобы выпускать свою газету, надо построить свою типографию!
В Рыбинске вовсю продолжался социализм. ГЭС разобрали до основания, паромы не каботировали, фабрика «Полиграфмаш» лежала на боку.
— Готовых станков в наличии не имеется, — открыл тайну залетным покупателям директор Крючков. — Возможность появится только через год.
— Что будем делать? — спросил его Артамонов.
— Придется вам уехать ни с чем, — развел руками Крючков.
— У нас так не принято, — предупредил его Прорехов.
— Мы недавно из Голландии, — пояснил ситуацию Макарон, — выставку там проводили… Последняя романтика лайка…
— Какая еще «лайка»? — сморщил лоб директор завода.
— Экспозиция так называлась, — начал рассказывать Макарон. — Художники придумали — причуда такая… Ни одной картины не продали поначалу. Не берут голландцы лайку, хоть им кол на голове теши! Даже Шевчука по их «Oh! radio» запускали. Что такое осень… Слышали? Ну вот. И все равно бесполезно. А потом, когда после месячного торчания на чужбине Давликан стал кричать: «Аедоницкого давай!», когда чертовски захотелось «Хванчкары», я и говорю Давликану: «Хочешь продать картины?» — «Хочу», — отвечает. — «Тогда прыгай в воду!» — «Зачем?» — спрашивает. — «Чтобы картины продать», говорю. — «Как это?» — «Да так, — я ему, — прямо в этот их самый обводной канал Бемольдсбеланг и прыгай. А когда прибегут журналисты, расскажи в красках, что рухнул за парапет в голодном обмороке. Завтрашние газеты разнесут это, и амстердамцы узнают, что у них под носом устроена русская выставка с непереводимым названием. И побегут скупать шедевры оптом, пока их не сорвали со стен разовые покупатели…»
— Ну и что, прыгнул? — вступил в диалог увлекшийся рассказом директор Крючков.
— Нет, — огорченно признался Макарон.
— Почему? — уже почти вошел в положение директор.
— Не поверил мне Давликан. — вздохнул Макарон. — Пришлось прыгать самому.
— Вот козел! — запереживал Крючков. — Ну и как, удачно прыгнул?
— Сначала пять раз неудачно — все на лодки головой попадал, — потрогал Макарон ушибленные при падении места на темени, — у них ведь половина населения живет в лодках — налог на землю большой. А на шестой раз прыгнул удачно — прямо в акваторию угораздило.
— Ну и?.. — заторопил рассказчика директор завода.
— Продали все до картинки, — закончил повесть Макарон. — На вырученные гульдены купили «Ford Scorpio». Пятнадцать штук отвалили. Пригнали, растаможили, новый почти, коробка-автомат, цвет темно-синий.
— И где же он, этот «Ford»? — спросил Крючков, уже полностью увлеченный темой.
— Неподалеку тут стоит, — полез в сумку Макарон, — а ключи — вот, хоть сейчас.
— А деньги у вас есть на оплату печатного станка? — осторожно, чтобы не обидеть, спросил гостей Крючков.
— Всмотритесь в наши лица, — очень серьезно произнес Макарон.
— Ясно, — произнес директор после беглого осмотра лиц и дал знак секретарю.
— Вонюкин! — ударом кулака по стене секретарша перевела вызов в соседний кабинет, откуда выскочил главный инженер.
— Что у нас с печатными станками? — строго спросил директор.
— Все расписаны, — доложил технический человек. — Остался один экземпляр. В спецтаре. Завтра отгружаем в Аргентину.
— В Аргентину, говоришь?.. — задумался директор. — Тут вот товарищи уверяют, что развивать надо не Аргентину, а Россию. По-моему, в этом что-то есть.
— Не понял, — напрягся главный инженер, зависнув в дверях.
— А что тут понимать? — сказал директор. — Ни в какую Аргентину ничего не отгружать. Этот станок отдаем вот этим покупателям. А который индусам запланировали через год — тот в Аргентину. А который в Чувашию — тот в Индию. Понял?
— Но ведь это штрафы в валюте! — попытался возразить Вонюкин.
— У нас АО или не АО?! — выкрикнул Крючков.
— АО! — ответил главный инженер.
— В чем тогда дело?! — сказал директор завода. — Передайте шоферу, чтобы разобрался с «Fordом»! И пусть эта чума Феоктистов тоже с ним собирается! А то, понимаешь, коммерческий директор, а я тут и переговоры веди, убеждай клиентов. Ни хрена работать не умеете!
— А платить они будут? — cпросил вошедший Феоктистов, гоняя глаза по покупателям.
— Считай, что предоплату за них произвел Маркос! — поставил точку Крючков и пояснил Макарону, кто такой Маркос. — Это наш покупатель из Аргентины.
Рыбинск — удивительный город. Стоит на таком перепутье! Одна Соборная площадь с рюмочной «Соточка» чего стоит!
…»Ford Scorpio» Крючкову понравился. Чего нельзя было сказать о печатном станке, по которому плакала Аргентина. Да и каким мог быть агрегат, произведенный на свет инженером по фамилии Вонюкин? Самым примитивным. Но суть была в другом — он, этот станок, уже не принадлежал государству, он стал первой в России частной печатной офсетной ротационной машиной… До сих пор подобная техника отпускалась пользователям исключительно по разнарядке.
— Наша машина, наша! — напевал Артамонов. — Ура!
— Будет наша, когда оплатим, — остужал пыл Варшавский.
— Мы берем с отсрочкой платежа, голова! — продолжал петь Артамонов. — А за пять лет чего только не произойдет! Платить в стране, которая сама по себе нелегитимна, — верх глупости. Любую сделку можно признать недействительной по причине недействительности страны. Все финансовые схемы должны выстраиваться так, чтобы из бизнеса не ушло ни копейки. Это закон. Ему необходимо следовать. Тогда появляется навар. В старину была даже такая провинция во Франции — Наварра, — подкрепил свои размышления Артамонов. — То есть люди уже тогда знали, что почем. За свои деньги и дурак купит. Ты попробуй без денег! Главное — затащить станок в город, а кому он будет принадлежать на бумаге и потом, не имеет значения!
— Мне кажется, мы поторопились отдать рыбинцам «Ford», — продолжил параллельную вокализу сам-Артур. — Сначала пусть бы станок пригнали. А то вдруг передумают? И «Ford», считай, пропал, — не давал покоя Варшавский. Он приноровился ездить на нем по делу и без дела, брал на выходные, колесил с Галкой по магазинам, мотался в Домодедово встречать и провожать зачастивших в гости якутов. — У меня есть ощущение, что Рыбинск может кинуть.
— А почему у тебя этого ощущения не появилось в отношении Фаддея?! спросил Артамонов.
— В отношении Фаддея? Там другой коленкор, — объяснился сам-Артур.
— А насчет Рыбинска не переживай, — сказал Артамонов. — Мы потому и не пожалели тачки, чтобы у них выхода не было. Они заглотили наживку, и отступать им теперь некуда. Да, мы рискнули — отдали автомобиль за возможность умыкнуть печатный станок без сиюминутных выплат. И теперь ждем: срастется — не срастется. Я думаю, срастется. Ну что, пятачок, — перевел он стрелки на Прорехова, — партию в шахматы?
— Давай, — согласился Прорехов.
— Что-то я в последнее время часто проигрывать стал… — приуныл Артамонов. — К чему бы это?
— Денег прибудет, — предрек Прорехов.
— Нам бы до весны продержаться, — мечтанул Артамонов, — а там и трава пойдет.
— И сколько же он стоит, этот газетный агрегат? — продолжал крутиться под ногами сам-Артур. — Лимонов двести?
— Тепло, — вел его Макарон.
— Двести пятьдесят? — щупал ответ дальше Варшавский.
— Еще теплее, — нацеливал на правильный ответ аксакал.
— Триста? — прибавлял понемногу сам-Артур.
— Горячо.
— Неужели больше?
— Четыреста, — назвал точную стоимость печатной машины Макарон.
— Ничего себе! — ахнул сам-Артур. — А в баксах?