— Я поднимаю эту речь… — перевоплощался Макарон в процессе дефиле. Он протягивал зеркалу блок сигарет с ментолом, а потом наливал фужер ликера и чокался с гладью. Гладь отражала, как он примеривался к дивану и затихал, словно континентальный шельф, полный полезных и любвеобильных ископаемых.
Перед тем как основательно улечься на лежку, Макарон, словно заяц, выделывал петлю за петлей, не переставая репетировать:
— А потом мы просто поужинаем! — кривлялся он сам с собой. — Никаких условностей, никаких специальных терминов! — откатывал он произвольную программу, как мазурку, и восклицал, объевшись яблочным пирогом: — Шарлотта, я полон тобою!
Под занавес моноспектакля он запевал на мотив любимой Артамоновым песни «Я в пенал засунул чирик» сочиненный собственноручно куплет:
I kiss you, i miss you! Ла-ла-ла, ла-ла-ла!
Ай сись ю и пись ю! Ай-я-яй, ай-я-яй!
— Ну, все, родимый, пора! — торопили его друзья. — На жлоба с раздевающим взглядом ты уже похож!
— Нет-нет, — старался быть предельно собранным Макарон, — еще немного шлифанусь и пойду.
— Давай, вперед! — гнали его на работу коллеги. — Бомжи уже на теплую одежду перешли. А нам, кровь из носу, в новый офис к зиме переехать надо.
— Зачем торопиться? — входил во вкус Макарон. — Step by step кругом.
— С ней надо договориться насчет ленд-лиза, — напомнил о цели похода Артамонов. — Усек, селадон?
— А вот это увольте! — заупрямился Макарон. — Мы не в том возрасте! Никакого лизинга!
— Тогда навяжи аренду здания с правом выкупа, — подсказал более щадящее решение Артамонов.
— Вот это совсем другое дело, — расслабился Макарон. — Это по мне.
— И не забудь зачехлиться, — напомнил ему Прорехов. — Чтобы никаких следов.
— Что? — не понял аксакал.
— Дождевик не забудь набросить, — сказал Прорехов, протягивая Макарону пачку резинок «Юнисекс», пригодных для всех полов. — И смотри не забудь про методику поцелуев. Давай на всякий случай повторим. — Прорехов открыл недавно приобретенную книгу «Камасутра для начинающих политиков и бизнесменов». — Итак, сколько и каких мышц участвует в поверхностном и корректном поцелуе при входе в контакт?
— На практике при таком поцелуе участвуют двенадцать губных мышц, ответил Макарон, подглядывая в шпаргалку.
— А при глубоком поцелуе? — погнал его Прорехов по учебнику жизни.
— При глубоком и любвеобильном поцелуе к ним добавляются еще семнадцать мышц языка и несколько поперечно-полосатых, — ответил Макарон.
— Отлично! Молодец! — поздравил его Прорехов. — И помни, перед употреблением Шарлотту Марковну необходимо взболтнуть, а то ее мякоть уже давно на дно осела. И постарайся не забыть, что все, что у мужика выше колена, — грудь, а все, что ниже колена, — понятно.
— Да уж… — продемонстрировал свою полную готовность Макарон.
— И перед тем как залечь, не забудь разобраться, — воспользовался правом последнего напутственного слова Артамонов.
— В смысле? — начал рыться в словаре аксакал.
— Раздеться, — пояснил Артамонов. — В постель, между прочим, в кепочке не ложатся…
— Ну уж… это да, конечно.
Макарон попшикал себя под мышками и в паху пчелиным дымарём, в котором для запаха в комнате постоянно тлели гнилушки, расцеловался с друзьями и отправился на дело.
Воротился он под диким шофе и помятый, как лох, или, иными словами, как выжатый лосось в известном положении. Чувствовалось, что «унитаз» был взят приступом. Макарон не пожелал ни с кем делиться деталями операции. Он был краток, как полет нейтрино.
— Это не Шарлотта Марковна, а восторженный конь! — сказал он. — Но теперь, как человек честный, я должен на ней жениться.
— Был случайно контужен при установлении случайной связи, прокомментировал событие Артамонов.
— А как же Света? — спросили друзья.
— Я серьезно, — сказал Макарон. — Это не женщина, а лава! Век таких не видывал и вряд ли больше встречу! Нет, не зря японцы поднимаются на Фудзияму только раз в жизни! Любовь, господа, это не шутка, это — ошибка. А на ошибках — женятся.
— Но это будет брак не по любви и даже не по расчету, — удерживал Макарона Прорехов. — Это будет какой-то обстоятельственный брак.
— И все же давайте сначала к Мошнаку, а потом свадьбы и все остальное, — призвал работать без простоев Артамонов. — А с браком надо порновить. Мне так ка-а-этся.
— Наоборот, надо спешить, — возразил ему Макарон, — а то она, того и гляди, успеет создать партию соблазненных и покинутых.
Как больная собака, Макарон долго отлеживался в специально оборудованном номере (сало, батон) и вышел к людям только в День Святого Валентина.
— Ну что, теперь уже точно пора к Мошнаку?! — попытался сразу включить его в дело Артамонов. — Чует мое сердце — даст он деньжат, даст!
— Так тебе Мошнак прямо и дал, — вставил Варшавский. — Это тебе не заблудшая фрау Шарлотта. Держи гаман шире!
— Но сходить-то все равно надо, — уговаривал всех Артамонов.
— Я не в матерьяле, — устало повел головой Макарон. — Предлагаю упасть в «Старый чикен», завести пластиночку Хампердинка, заказать кильки-классик два раза, кофе-гляссе, взять бутылочку «Хванчкары»…
— Действительно, нельзя же так резко, раз — и на Мадрас! поприветствовал правильный расклад Прорехов.
— А если все-таки «СКиТ» не даст? — впустую беспокоился Варшавский. Ну, просто на этот момент в банке не окажется свободных кредитных ресурсов. Да мало ли что?!
— Понимаешь, пятачок, главное — хотеть. И деньги найдутся, — проводил летучку Артамонов. — Город настолько невелик, что кажется, будто все здесь или одноклассники, или однонарники — своеобразный товарищеский инцест. А мы здесь не учились ни с кем и не сидели. И все эти наработанные связи нам сможет заменить только одно — желание подмять информационное пространство. Так что финансовое желание Мошнака мы сформируем как положено.
— Ну, хорошо, допустим, Мошнак даст, — пытал Артамонова Варшавский. — А возвращать из чего?
— Главное — взять, а как возвращать — придумаем, — уверил его Артамонов. — Не боись. Если ты должен банку сто рублей — это твои проблемы, а если сто миллионов — это проблемы банка.
— И все же, если не даст? — старался достать до луковиц сам-Артур.
— Тогда пойдем на Сбербанк, — сказал Артамонов.
— На Сбербанк с одной рогатиной не попрешь, — высказал сомнения Варшавский. — Там попросят такие документы предоставить, каких у нас отродясь не было.
— Грамотно рассуждаешь, паренек, — пояснил далее Артамонов. — Но ты вслушайся: кредит под устройство Улицы породненных городов — звучит как симфония! Никакой банкир не устоит.
— Я просто почему спрашиваю, — заговорил с несколько иной интонацией Варшавский, и глаза у него словно повело поволокой. — Один мой знакомый близок к открытию.
— Да ты что! — не поверили Артуру.
— Он изобрел прибор для сортировки алмазов, — сказал Варшавский.
— И все?! — стал сталкивать его с темы Артамонов. — Может, тебе не зацикливаться на Якутске? Как-то абстрагироваться от всей этой фарцаты! Очень уж все это как-то узколобо. Если бы ты заговорил о телестудии, я бы еще как-то понял тебя. Ты ведь сюда с тем и ехал, чтобы заиметь собственный ТЖК, чтобы работать с передовыми технологиями…
— «Передовыми технологиями»… — прибегнул сам-Артур к своему излюбленному стилю. — Я хочу крутануть деньги, а потом уже взять нормальный телекомплекс. Никуда он от меня не денется.
— А сколько надо денег для завершения работ по прибору? — спросил Артамонов.
— Тысяч двести зеленых, — не постеснялся назвать сумму Варшавский.
— Ничего себе приборчик! — присел Прорехов. — Как наша печатная машина.
— А ты что думал!? — с видом знатока произнес Варшавский. — Алмазы дело недешевое.
— Ну, хорошо, давай эту сумму на всякий случай прибавим к телу кредита, — пошел на половинчатое решение Артамонов. — Будем просто иметь в виду, но мое мнение остается прежним — лучше купить телевизионное оборудование. Ведь скоро выборы.