— С помощью инструмента выставок мы подтянем под себя всю культурную элиту региона, — потирал руки Прорехов. — А элита хороша тем, что вокруг нее кучкуются слесари. За каждым интеллигентом идет сотня уличных зевак!
Внушения по политическому розливу инициировал Давликан. Он начинал с того, что «Белый свет» — первая частная галерея в городе, и если у избирателей есть возможность оказать содействие ее развитию, то милости просим в кафе… А там уже Ренгач… На столах простая русская еда — соленый огурец, вареная картошка, водка. В разгаре очередная «политическая среда». За столами — блок левых. В следующую среду за теми же столами — блок правых, а еще через неделю — центристы. Приходилось лавировать. Чтобы вытащить из народа голос, надо иметь с ним единое членство. Ренгач не выдерживал ежедневных метаний от радикалов к либералам, быстро накидывал себе полон рот рюмок и начинал буянить:
— А вот возьму и пойду по одному округу с Додекаэдром!
Делая зачистку, в разговор вступал Макарон. Свои выступления он начинал одним и тем же вопросом:
— Вам правду резать маткой или кусочками?
И не тратясь попусту, рассказывал всем по очереди одну и ту же поучительную историю:
— Давно это было. Решило как-то мое военное начальство забаллотировать меня в одно местное болото. Расклеили плакаты, то да се, одним словом, все, как у взрослых. Один бомж даже посочувствовал мне. «За вас голосовал», бросил он мне мимоходом. И то приятно. Шли годы, смеркалось, и я стал замечать, что бомж мой знакомый заявляется ко мне каждое утро и — по имени-отчеству меня, по имени-отчеству. Откуда он меня так близко знает? мучался я. Ну ладно, прошли выборы Президента СССР, бомж встречает меня и опять — за вас голосовал, благодарствуйте, как будто я баллотировался на пост главы государства. И опять — по имени-отчеству, пытаясь всячески завязать светскую беседу. Общесоюзный референдум по Конституции прошел — он опять ко мне с почтением: за вас голосовал! Как будто я проект Конституции написал. Я чуть резьбу не сорвал на себе! Оказалось, все очень просто — мой плакат был присобачен на недосягаемой высоте аккурат над окошком пункта приема стеклотары. И ни ветры его не сдули, ни конкуренты не сорвали. Каждый свой день бомж начинал одинаково — выудит бутылки из контейнера — и сдавать. А над окошком — мой портрет со всеми реквизитами. Он на меня перекрестится и к пивному ларьку, а тут — я навстречу, живой уже. И все пять лет ему ничего не оставалось, как уважительно произносить: за вас голосовал! И по имени-отчеству, по имени-отчеству…
Подытоживая «политические среды», Макарон говорил:
— За голосами надо идти не в избирательные курии, а в сердце выборщика! — советовал он другим. — Чтобы навсегда имя-отчество запомнилось! Временщики нынче не пройдут! Ситуация в стране не та! На халяву не проскочит никто! Ты избирателя сначала накорми да напои, а уж потом требуй с него свободного выбора!
В заключение Макарон бросал поверх столов свой любимый и исчерпывающий лозунг:
— Задача власти — не мешать жить народу!
Чтобы придать политическим тусовкам социальную значимость и взывать к мировой общественности в случае выселения из «унитаза», Давликан был вынужден созвать международный симпозиум художников по созданию проекта Улицы породненных городов.
— Пусть мастера из побратимов наделают нам бесплатно множество вариантов, — грамотно рассуждал директор картины Давликан. Общение с «лишенцами» повлияло на него благоприятно, и он научился делать большие дела без особенных затрат. — Мы выберем лучший проект и под него соберем деньги с инвесторов. А если судебные исполнители активизируются по выселению нас отсюда, то в обнимку с художественными гостями мы дольше продержимся. Не станут же они выгонять на улицу приличных западных людей.
— Очень перспективная мысль, — наделил его даром провидца Макарон.
Давликан рьяно взялась за симпозиум. Наехала тьма участников. Под горячую руку Давликана попались немцы, французы и даже венгр Ласло Сабо из Капошвара. На вступительном банкете им подали вересковую настойку и нарезанную толсто докторскую колбасу с черным хлебом. Ласло Сабо никак не мог въехать в происходящее. Кроме дынной паленки, он в своей творческой жизни не умел пить ничего.
— Попробуй водки, — предложил ему Давликан и поднес граненый стакан.
Ласло попробовал вересковую и закусил колбасой. Понравилось.
А когда несколько позже Ласло Сабо попался на глаза Давликана снова, он уже сам аккуратно подходил к столу, наливал полный с верхом, методично выпивал и занюхивал корочкой. К вечеру его лицо уже не угадывалось на фоне зеленой куртки, а утром надо было приступать к работе.
Ласло спозаранку приволокся в галерею чуть живой и сел на пуфик.
— Не могу работать! — сдался он на поруки организаторам.
— Не переживай, мы твою голову мигом выправим, — приветствовал его Давликан, — айда к нам! — и подтянул к ящику пива. До обеда Ласло был твердо выставлен на обе ноги, а во все последующие дни он самостоятельно покупал вересковую, чтобы с утра обрести два добрых «Жигулевских».
Работа, которую он представил на суд жюри, потрясла умы специалистов. Выполненный из бристольского паспарту макет мясной лавки в виде заштопанного шатра стал апофеозом симпозиума. За внешностью Ласло Сабо, близкой уже теперь к перченым шпикачкам, угадывалась судьба человека, у которого от долгого общения с Давликаном произошел душевный надлом.
Дом на Озерной превратился в большое торжище. Таксисты заруливали туда с закрытыми глазами. Земельный комитет обнаружил расхождение по границам участка и принялся виртуально перемещать бетонный забор. Затеянная волочная помера вызывала бурю восторга, она зацепила Станцию по защите растений по соседству, и в нее, лишенную ворот, никто уже больше не смог въехать.
Наряду с земельным переделом возникли и другие неурядицы.
— А сейчас хор судебных исполнителей исполнит шлягер «Где деньги, где?», — объявлял Артамонов очередную группу экскурсантов.
Судебные исполнители смешивались с потоками, возникающими в связи сначала с пребыванием, а теперь с отсутствием в городе гражданина Артура. Один поток представлял покупателей, выдавших Варшавскому задатки на покупку компьютерной техники, но никакой техники не получивших. Другой поток состоял из кредиторов фирм, которым Варшавский продал юридические адреса. А когда разного рода жаждущих собиралось больше нормы, Макарон, чтобы проредить ряды, демонстративно кричал в телефонную трубку:
— Алло! Это Грозный?! Мне кого-нибудь из оппозиции! Руслан, привет! Почему не можем приехать?! Да потому, что все мы работаем в одной большой прокуратуре!
Услышав столь встревоженный текст, растерянные ходоки сматывались от греха подальше, чтобы прийти завтра, когда, может быть, здесь на этажах будет поспокойнее.
У подножия информационного анклава не прекращались пикеты.
На плакатах народным почерком было выведено требование: «Верните музыку музыкантам!» Возглавляла пикетчиков все та же кондукторша Енька Страханкина. Она теперь уже профессионально расставляла по местам небольшие группы бунтарей, но расставляла так умело, что казалось, будто собралось не сто человек, а все сто тысяч.
— Похоже, ей платят, — сказал Макарон, выглядывая из окна.
— Надо переманить ее на свою сторону, — предложил Артамонов. — Другого выхода нет. По сути, она нашей крови.
— Ты придумал переманить, а идти переманивать опять мне, — понял намек Макарон.
— А кому нынче легко? — сказал Артамонов.
— Ну, просто плановые санитарно-эпидемиологические мероприятия! обзывала толчею Улька. — Нас остается посыпать хлоркой!
— А мне приснился сон, — делилась свом внутренним Дебора. — Будто я проснулась, а вокруг — одни гиены. Сосед-гиена копается в мусоропроводе, гиенята идут в школу, по телевизору три гиены ведут передачу, и, куда ни гляну, всюду они. Села в такси — за рулем гиена, которая даже и не заметила, что я — нормальная. И вдруг меня одолел страх, что еще миг — и меня обнаружат, увидят, что я — засланный казачок. У меня мурашки по коже побежали. А гиен вокруг все больше. Изредка мелькнет в подворотне человек-другой, и все! Меня взяла оторопь, я проснулась от дикого сердцебиения.