— Если верить твоим высказываниям, — шепнул Бондарю Рудик, — то до нас у себя в Туле ты занимался дискотеками.
— Было дело, — сказал Бондарь. — За что и выгнали.
— Ну так давай организуем что-нибудь подобное и здесь, — предложил староста.
— Почему бы и нет? — повел плечами Бондарь.
— Вот это разговор, — поощрил его Клинцов. — А то у нас тут полная скука.
— Но для этого надо решить ряд моментов, — пояснил ситуацию Бондарь, помещение, кадры, деньги, девушки…
— Насчет финансов поговоришь с Фельдманом, — сказал Рудик. — Но отдельно, не сейчас. — Фельдман согласительно опустил голову, дав Бондарю понять, что готов разговаривать с ним на эту тему в любое свободное от учебы время в профкоме института. — А насчет девушек… — продолжил староста, поговори с Муратом. И поторопись — надо успеть разобраться с этими вопросами к Новому году, и ни секундой позже.
Нинкин, будучи свидетелем всего этого разговора, поленился напрягаться и не сказал ровным счетом ничего. Да от него, собственно, ничего и не требовалось.
Исполнительный Бондарь воспользовался советом треугольника и на следующий день отправился на пробный официальный визит к Фельдману в институтский профком.
После обеда Фельдман был другим человеком. Он замещал председателя профкома института и как мог отвечал за жидкие, но не очень прозрачные финансы общественной структуры.
Бондарь бросил на Фельдмана ретроспективный взгляд и потребовал денег на закупку аппаратуры.
— На самом деле в стране уже более сотни ди-джеев трудятся на виниловой почве, — сказал Бондарь.
— Я и сам чувствую, что народ требует зрелищ, — согласился Фельдман и спросил: — А сколько на нее, на эту дискотеку, надо денег?
— Пятьсот или шестьсот рублей, — прикинул Бондарь.
Услышав сумму, которую запросил Бондарь, Фельдман пришел в ужас.
— Ты понимаешь, что говоришь?! — взвился он. — Знаешь, сколько на такой капитал можно всему потоку материальных помощей навыписывать?! Все это заманчиво насчет дискотеки, я бы даже сказал — прогрессивно, но не по карману нашему профкому! Половину — еще куда ни шло, а столько! Я даже не знаю… — Фельдман торговался, как частный предприниматель. На него иногда находило, и он начинал считать себя хозяином всего профсоюзного имущества и наличности. Симптомы деловитости проявлялись в нем все с большей силой и грозились перерасти в хроническое неуважение к простому люду.
Привстав на цыпочки, Фельдман бродил из угла в угол, то и дело закладывая руку за спину. Постоянное стремление стать повыше как в прямом, так и в переносном смысле привело к тому, что он научился перемещаться по любой плоскости на кончиках пальцев без всяких пуантов. Чтобы угодить всем обращающимся и в то же время ставить всех зарывающихся на место, Фельдман внутренне устремился к концептуальной многослойности. А она обеспечивалась исключительно такой походкой, когда демаркационная линия между ягодицами неминуемо нарушается и одна половинка заезжает на другую с обязательным возвращением на свое место. Фельдман научился проделывать это совершенно незаметно для окружающих, только походка при этом становилась более пружинистой и крадущейся. С помощью столь незатейливой уловки Фельдман прибавил три сантиметра в прямом смысле и ни вершка — в переносном. Позднее эта его походка, находившаяся где-то между шкиперской и кавалерийской, привела к ухудшению осанки и травме шейного отдела позвоночника.
В течение всего разговора Фельдман нервно поглядывал на часы, как будто у него в ведомстве внедрялась посекундная тарификация приемного времени.
После спешных дебатов стороны сошлись на половине. Бондаря это устраивало — он намеренно завысил требуемую сумму вдвое, и в результате вышло как раз столько, сколько нужно.
Под диско-клуб под нажимом общественности институтский профком отвел «аквариум» — стеклянный параллелепипед, притиснутый к торцу главного учебного корпуса. По проекту помещение задумывалось как студенческое кафе, но неожиданно даже для самого ректора было пущено под бельевой склад.
Если бы не Татьяна, неизвестно, смогли бы нанятые Бондарем грузчики без потерь перетащить из «аквариума» в подвал расползавшееся в руках тряпье, которое по гражданской обороне предназначалось для каких-то чрезвычайных ситуаций. Бондарю за эту беспримерную помощь в перетаскивании пришлось пообещать Татьяне место внештатной официантки. Не сейчас, к весне, но Татьяну устраивало и это.
Забелин вызвался быть мастером по световым эффектам бесплатно, без всяких компенсаций.
Вскоре диско-клуб был готов к пробному приему посетителей. В пику ансамблю «Сладкие спазмы» он был назван «Веселые судороги». Так решил Бондарь.
Объявление на его стеклянных дверях гласило: «По причине небезразмерности зала приглашаем не всех желающих. Билеты продаются в профкоме. За справками никуда не обращаться».
Бондарь строго-настрого приказал Фельдману:
— Билеты распространяй по принципу равного представительства. Чтобы дам было столько же, сколько и мужиков. Иначе будет провал — выпрет наружу невостребованность, которая может все свести к нулю. Народец зажмется и не будет танцевать. А это всегда плохо.
— Хорошо, — сказал Фельдман и запустил в ход свой обычный трюк.
В результате основная часть билетов разошлась по блату. Поток просителей не кончался. Фельдмана брали за кадык, но, несмотря на свою всегдашнюю изворотливость, он не мог обеспечить билетами очередь длиною в коридор.
— Вас же в институте пять тысяч, а зал вмещает всего полсотни! — объяснял он студентам тупиковость ситуации и трусил — он не выполнил указания Бондаря насчет паритета полов и опасался, как бы жизнь не сделала на талоне его совести очередной прокол или, хуже того — не прожгла, ведь, когда у судьбы нет под рукой дырокола, она может прожечь дырочки в личном деле обыкновенной «Примой».
Татьяне не досталось контрамарки. Но она все равно решила попасть на первую дискотеку стопроцентно. Раздвинув толпу, она прощемилась в профком, затащила Фельдмана в пустую комнату, заперла на шпингалет дверь и стала смотреть на него в упор. Фельдман стремглав опустился с цыпочек на пятки и с перепугу отдал свою кровную контрамарку. Татьяна выдула из груди тяжкий воздух, который от задержки дыхания безвылазно клубился в ее гребцовских легких минут пять, и молча вышла. Свернув до осьмушки заветную контрамарку, она аккуратно упрятала ее на дно сумочки.
Немало почитателей увели «Веселые судороги» у вокально-иструментального ансамбля «Сладкие спазмы» своим дебютом. Мелодии, от которых раздувались стекла «аквариума», были немножко громоподобнее, чем тот вялый музон, который возделывали Бирюк с Гриншпоном на своем экологически чистом музыкальном участке и который был присущ публике, живущей по отрывному календарю костромского полиграфического гиганта. Студенты старались презреть танцульки под живую, но заезженную советскую эстраду и поспешали на синтетическую западную дискотеку.
— «АББА»? Нет? Значит, «Бони М», — легко угадывал группу Пунктус и, поправляя очки, устремлялся в круг танцевать быстрый танец, чего он обычно не делал под аккомпанемент Миши Гриншпона.
— «Бони М»? Нет? Значит, «АББА», — вступал с ним в разговор тугодум Нинкин — как обычно, через полчаса.
…Когда в окрестные магазины завезли елочные украшения, Новым годом пахнуло еще более свежо и остро. Повсюду прямо на улицах начинались какие-то рождественные базары, ответить за которые народ должен был по полной программе.
Остатки неяркого декабрьского света пробивались в 535-ю комнату сквозь призму бутылок в межрамном пространстве и рассыпались по стенам всеми цветами побежалости. Батарея напитков была намеренно заморожена до самого праздника. Очень сильно веселил глаз зеленый напиток «Тархун», к розливу которого приступил местный пищекомбинат. Мурат путался и называл его по-своему — «Трахун».