Самые толстые фан-кряжи, каких не имелось даже в природе, снились Фельдману. По этой причине он стал потихоньку подкатывать к Мату на предмет поменяться рабочими местами. Фельдман, как тающий сталактит, неустанно бил Мату в одну точку, капля за каплей, и скоро Мата «по его собственному желанию» (по версии Фельдмана) списали с кухни от Татьяны на берег. Как только Фельдман заступил на пищевую вахту, в блюдах заметно поубавилось свиной тушенки и обеды с ужинами стали принимать совершенно постные направления. Экономность Фельдмана стала принимать угрожающие размеры, как будто он хотел продержаться на выданном корме до зимы.
Директор леспромхоза правильно пообещал — к баграм и крюкам приспособились после первых мозолей. Клинцов, имеющий самые нежные руки, был вынужден сделать и запатентовать изобретение следущего характера — рифленые ручки орудий труда по его подсказке стали обматывать бинтами из аптечек. За догадку и проявленную смекалку Клинцову пообещали установить на родине каменный бюст пятого размера. Но посмертно.
— С этим торопиться не надо, потому что кто, как не командир, в таком случае будет нам доплачивать за переработку? — тормознул народ Нинкин, впервые по-настоящему почувствовавший себя профоргом. — Мы работаем почти по двадцать часов в сутки!
— Никто, — отвечал Пунктус. — На полчаса раньше выйдем на пенсию.
Вечерами писали письма. Рудик дальновидно прихватил с собой целый бювар всяческих эпистолярных приспособлений. К нему ежевечерне плелись кто за конвертом, кто за листом бумаги. Он, конечно, делился, но очень сильно скрипя всеми органами. Он боялся, что из-за нехватки почтовых мелочей он не сможет в полной мере высказаться своей радиодиспетчерше с Ямала, с которой так ни разу и не увиделся после дембеля. И похоже, что не планировал.
Писать было не очень удобно. Двумя ногами и свободной рукой приходилось отбиваться от комаров.
— Я слышал, что комары живут сутки, — говорил Рудик. Он занимался серийным производством писем, и от насекомых ему доставалось больше всех. А что, если закрыть комнату на двадцать четыре часа? Вымрут они все или нет?
— Это уличные комары живут сутки, — внес поправку Артамонов, — а домашние, в квартире или здесь, у нас, живут, пока не убьешь!
— Не комары, а сущие анофелесы! — продолжал возмущаться староста, отмахиваясь от гнуса. — Вчера поймал одного породистого, зажал в кулаке, пощупал: с одной стороны кулака — ноги, с другой — голова. Бросил я этого молодца с размаху о землю — даже шлепок был слышен, настолько тяжелым оказался этот пискун. Огромный, ну прямо как ласточка!
Это сообщение несколько успокоило «дикарей». Приятно было осознавать, что липнущие к тебе комары — самые большие на земле.
— В месте укуса возникают такие огромные волдыри, прямо как при бубонной чуме! — тешили себя работнички вольной темой, подброшенной письменником Рудиком.
— Так можно и в малярийную кому впасть!
— Или подхватить волнообразную лихорадку Ку!
— Лишь бы гоморрагическая сыпь не началась! — развлекался народ всякими умностями.
Первосортные солнечные дни довели речку до горячки. Как она ни извивалась, ни пряталась под нависающую тайгу, все равно мелела, мелела, мелела. Жара заходила за тридцать. От катастрофического падения уровня воды в реке работы прибавилось. Все больше бревен оказывалось на берегу и все меньше на воде, откуда сталкивать их было гораздо легче.
Работая баграми, постоянно срывались в воду. Каждое падение было счастьем — лишний разок окунуться в прохладу, да еще в рабочее время, казалось исключительно поощрительным. Приятно было замереть на полминутки в струящейся ванне реки и чувствовать, как песчинки щекочут спину и пятки. Пришлось ввести лимит падений в день. Тех, кто перебарщивал и падал слишком часто, отправляли на берег для работы крюком.
Загорели, как на курорте. Спины просто лоснились.
От родника в начале запани удалились уже настолько далеко, что стало лень ходить туда на перекур. Посылали кого-нибудь одного с ведром. Блаженство припадания к колючей струе словно не своими губами сменилось пошлым заливанием ледяной жидкости в горящую глотку, как в радиатор.
Настало время прийти ответам на первый транш писем. Со дня отправки пробной почты прошло две недели. Поэтому то и дело поглядывали в сторону Шошек — не покажется ли на лодке мастер с почтой. И дождались. От противоположного берега отчалила моторка. Вместе с мастером в ней сидел еще кто-то. «Дикари» побросали инструмент и устремились навстречу посудине.
— Да ведь это же Реша! — первым узнал друга Мат. От счастья у него развязался язык, и он выговорил без ошибок целое предложение.
— Я же говорил, что приедет! — заорал Гриншпон.
Реша стоял в лодке, скрестив руки на груди, и нагло улыбался. Словно прибытие в тайгу на сплав было ему в нагрузку. Он повелительно простер вперед правую руку, разрешая товарищам не вставать.
Его приняли, как потерпевшая неудачу экспедиция принимает спасателей. Даже забыли спросить мастера про письма.
— Рассказывай-ка нам, что приключилось? — насели на Решетова. — Почему это ты не явился к поезду, и вообще, как до такой жизни докатился?!
— Долгая история, парни. Долгая, очень долгая, — устало потянулся Реша. — А я голодный.
— И молчишь! — Его чуть не на руках потащили на кухню. По дороге спрашивали, как дома, как там погода. Реша, насколько был компетентен, отвечал. Он ел, пил и рассказывал, рассказывал.
— Так, выходит, ты нас на бабу променял! — осенило Мукина. — А мы тут уши развесили!
— Уши развесила Татьяна, — сказал Гриншпон, — а остальные повесили носы.
Татьяна замахнулась на Гриншпона багром, и он еле успел спастись в воде. Реше пришлось спасать товарища. Вытащив Мишу, Решетов снова подсел к очагу.
— В нем есть что-то разинское, — оценил его поступок с опозданием в отряд Пунктус.
— Не мешайте человеку! — сказал Нинкин. — На самом интересном перебиваете!
— Ничего страшного, я никуда не спешу, — невзыскательно сказал Реша. Пока вы меня насчет дам лечить будете, я как раз доперекушу. Так что не взыщите!
— Во дает! И не совестно тебе? Из-за женщины не поехать в тайгу! И хоть бы что-нибудь в горле застряло! — сказал Забелин. — Значит, все-таки взял Рязанову?
— Кстати, как у нее со здоровьем? — спросил Артамонов.
— Лучше не стало, — ответил Реша и тут же наехал на Забелина. — Ты здесь, я вижу, совсем одичал, — вытер рот рукавом Реша. — Что-то я тебя совсем не догоняю. Куском хлеба попрекаешь! Снимал бы потихоньку свое кино да помалкивал, — сыграл Реша обиду. — Дятел ты. Тебе не понять, насколько я теперь спокоен за будущее. Наконец-то я понял, что оно у меня есть. А как добирался сюда, сам себе до сих пор не верю. По туалетам и по ресторанам отсиживался — билетов не достать. Деньги вышли моментом. На вторые сутки заказывал в вагоне-ресторане не больше двух стаканов чая с десятью кусками хлеба. Официанты начали смотреть на меня с опаской и стали приторно услужливы. Я вообще не признаю мужиков в сервисе, а тут и вовсе стошнило. Ладно мясной отдел — дело понятное, рубщик должен быть мужиком, но в галантерее или с подносом? Не понимаю я халдеев. Есть в них что-то холуйское. На перрон станции Княж-Погост я сошел практически безалтынным. Спросил в милиции, где тут леспромхоз. «А у нас их тридцать шесть, вам какой?» — спросили меня милиционеры-комяки встречно. Я выпал в отсек. Делать нечего — перешел на подножный корм, начал питаться, как топ-модель. Присмотрел поле на пригорке возле разрушенной церкви и сутки кряду ел едва взошедший зеленый горох различных мозговых сортов и конские бобы. Наутро, когда я на завтрак съел не колбасы, но мяты, какой-то бич сжалился надо мной и дал пару ржавых селедок. Я спросил у него, где тут, по его мнению, могут быть студенты. Он заржал: «Какие студенты?! Тут одни ссыльные да бомжи! Впрочем, краем уха слышал, что в запань Пяткое какую-то команду взяли на окатку». Он, этот ссыльный, собственно, и доставил меня сюда практически пешим порядком. Он сам из Шошек. Аля-потя зовут.
Отряд стал полноценным, а то раньше нет-нет, да и выходили в разговорах на потерявшегося друга, начинали гадать и гонять варианты. Теперь над романтиками не висело никакой недостачи.