— Надо бы вам колодки тормозные поменять, — посоветовал водителю Артамонов, — а то без чаевых можно остаться. Уж очень у вас размашистый тормозной путь. Не по средствам. — И отдал ему два новейших металлических юбилейных рубля.
— Для нумизматической коллекции лучше не придумаешь, — сказал Прорехов, вздохнув по поводу, что деньги достаются не ему. — И не упирайтесь. Я слышал, что каждый человек мечтает стать известным нумизматом.
Высадив команду, таксист с опаской порулил к светофору. Такой финансовой филигранности, или, точнее сказать, наглости он не ожидал. В его практике бывали случаи, когда пассажиры вообще не платили, он переживал их не так болезненно. А здесь получалось, что растоптали святое — заплатили по счетчику. Водитель круто развернулся на перекрестке и начал крыть ни в чем не повинных участников движения. По визгу колес друзья поняли, что к ночи таксист залютует и будет продавать горячительное у подъезда ДАСа не по семь, а по десять рублей за бутылку. Или, что еще страшнее, вообще не станет продавать.
…Корочки дипломов у Артамонова, Прорехова и Варшавского были в кармане. Вопросов не имелось никаких. Не только друг к другу, но и к самим себе. Но расставаться страшно не хотелось. Не было даже отдаленного желания возвращаться к глупому бытию, в котором уже никогда с периодичностью в полгода не мелькнет и призрака сессии — этой короткометражной оттяжки по полной программе.
Сегодня у команды была задумка устроить незваный — на троих — ужин, после которого планировалось учинить прощальный обход ДАСа, чтобы на днях без зазрения совести разметаться по стране согласно прописке и вновь приступить к обыденному и пошлому. То есть войти в состояние агрессивного безделья с переходом в тихий саботаж.
Варшавскому ничего не оставалось, как продолжать вести передачу на якутском телевидении и попутно фарцевать привозимой с большой земли бытовой электроникой. Прорехову получение диплома тоже ничего нового не сулило. Его ждал родной строительный трест в Горьком Новгороде, а в нем — многотиражка «Не стой под стрелой!». Артамонов рассчитывал покинуть раскрученную им донельзя районку и завести наконец собственное дело. Плюс построить дом, посадить дерево и написать книгу.
— Везет же очникам, — позавидовал Прорехов выпускникам дневного отделения. — Им распределения разные предлагаются, направления всяческие выдаются.
— Молодые специалисты, понимаешь ли, — согласился с ним Артамонов. — А нам — по домам. Продолжать делать то, что и раньше. Никакого развития. Зачем тогда учились?
— Почему обязательно делать то, что и раньше? — рассудил Артур Варшавский. — Можно вообще ничего не делать.
— Ну и пекло сегодня! — вытер пот со лба Прорехов. — Есть смысл пойти на рынок прямо сейчас, накупить всякой дряни, затащить ее в комнату и больше по жаре не таскаться. — От высокого роста очки у Прорехова запотевали быстрее, чем у Артура, и в такой зной лысого пива без пены ему требовалось больше, чем Артамонову.
— Предложение принимается в третьем чтении, — вяло согласились друзья.
— Жаль, что девушки наши на экзамене, — сказал Прорехов. — Сейчас бы они и на рынок, и салатики разные, и пузырек бы организовали! — И он не врал, при виде него дамы машинально одергивали юбки, и их работоспособность по хозяйству возрастала вдвое.
Посожалев об отсутствии подруг, Артамонов, Прорехов и Варшавский отправились за продуктами сами.
Черемушкинский рынок имел специальный сектор для обитателей ДАСа. Продукты там не были гуманнее в смысле нитратов, просто студенты перлись с ходу почему-то именно в эти ворота.
На углу старуха продавала тайное питье, вынимая бутыли из ведра с мутной водой. На первый взгляд прохожему казалось, что вода — это для охлаждения, но на деле бабка прятала подакцизный товар от рдевшего неподалеку участкового.
Артамонов пробовал все подряд. Дотошно, с каждого прилавка. Брал, сколько влезет в горсть. Для полноты эксперимента.
— Попробуйте квас! — предложила тетка за стойкой.
— Меня не процедить, я сам себе дуршлаг! — Артамонов спел в ответ себе под нос собственноручно сочиненный куплет.
— Ну, и что тут нового? — спросил его подошедший Прорехов.
— Черешня и клубника — терпимые, — доложил Артамонов, — а вот редиска полный дерибас! Пустая внутри. — Переговариваясь, они пошли вдоль развала. Ведь на то он и рынок, чтобы пробовать. Правильно я говорю?
— Купите лук! — предлагала старуха с левого фланга. — Молодой, сплошные козочки!
— А как это — «сплошные козочки»? — спросил Артамонов у старухи.
— Козочки, милый, это белая хрустящая часть, — расшифровала старуха, а вот это перья, которые зеленые. А потом козочки превращаются в луковицы.
— А почему «козочки»? — удивился Артамонов. — Что в них такого козлиного?
— Не знаю, сыночек, — развела руками старуха. — Так было всегда.
— Интересно девки пляшут, — записал себе в блокнот Артамонов с приговором. — По четыре штуки в ряд.
— Пойдем уже, пытливый ты наш, — оттащил Прорехов Артамонова от старухи.
— Возьмите молочного! — пытался завлечь прохожих разбитной хохол из Подмосковья. — Посмотрите, какая простокваша, прямо глутками.
— А как это «глутками»? — продолжал вести фольклорное исследование Артамонов.
— Глутками, — пояснил продавец, — это когда молоко скисло единой массой, которая даже при аккуратном переливании почти не распадается. И если берешь ложкой, прямо кусочком получается.
— Понятно, — поблагодарил Артамонов, разглядывая зыбкую массу на деревянной ложке. — Но какого же рода это слово, женского или мужского? Вот это что у вас на ложке — глуток или глутка?
— Я не знаю, — признался продавец, — я знаю только, что глутками.
— Понятно, — не удовлетворился расспросом Артамонов.
— Самые хорошие глутки получаются, когда кринку на загнеток ставишь, чтобы закисло, — попытался объяснить доходчивее торговец.
— Тогда ловлю на слове, — сказал Артамонов. — Вопрос на засыпку. Откуда слово загнеток взялось в русском языке?
— Не знаю, — кинул руки себе на грудь торговец.
— Вот видишь, не знаешь, а стоишь тут родиной торгуешь, — погрозил ему пальцем Артамонов и объяснил происхождение. — За огнеток ставили горшки в печь для согрева! Так и возникло слово загнеток. Понятно? Точно также как и кошелек, — сунул ему мелочь Артамонов. — От английских слов cash и lock. Понятно?
— Понятно, — обрадовался торговец тому, что трудный диалог, похоже, заканчивается.
— А мне наплевать на брынзы многопудье! — сказал подошедший со спины Прорехов и, пойдя на поводу у торговца, отведал ломтик брынзы. — Несоленая. Отлично, — сказал он и завершил стих: — И мне начхать на сливочную слизь! И хватит мучить народ своими дурацкими расспросами! — пристыдил он Артамонова. — А то мы так до вечера не управимся!
— Пожалуйста, подложите под язык! А запах какой! Мы еще вырастим! Мы можем много вырастить! — причитал человек в тюбетейке, рекламируя жевательный табак насвай. — Или купите арбуз!
— Арбуз — это всегда правильно, всегда — своевременно! заподхалимничал Артамонов, сбивая цену. — Нам, пожалуйста, самый мочегонный!
— Выберу самый сахарный! — кинулся к арбузной горе торговец.
— Сказали же — самый мочегонный! — поправил его Артамонов. — Мы же русским по-белому говорим!
— Харашо, как скажете! — мягко славировал человек в тюбетейке.
— Виноград! Киш-миш! — голосил другой продавец. — Без косточек! Изабелла!
— А у вас нет сорта «дамские мальчики»? — спросил его Прорехов.
— Нет, такого нет, — задумался продавец, чувствуя, что смысл вопроса где-то рядом, но от его неуловимости начинает ломить в коре надпочечников.
— А давайте у нас будет сегодня туркменский стол! — с энтузиазмом и восторженной семантикой предложил друзьям Артамонов, пробуя восточные сладости. — Купим три литра вина «Сахры», продолговатую канталупу отберем попотресканнее, зеленого чаю (здесь у него чуть не вырвалось — змия) заварим.
— Ешьте сами с волосами! — отказался от затеи Прорехов. — Что касается меня, то я уже сыт, разве что всю эту кислятину притрусить чем-нибудь десертным. — И взял с прилавка кусок шербета.