— В последний раз спрашиваю, да или нет? — настоятельно потребовала ответа Улька.
— Нет, нет и еще раз — да! — ответил Прорехов, как уклоняющийся пион, и тут же предложил проверенную альтернативу. — А не сбегать ли тебе лучше в лавку? — отсоветовал он ей. — Это не Улька, а трагедия курса! — бросил он апарт в сторону публики, чтобы партнерша по сцене ничего не услышала.
Выходка Ульки забылась быстро. Может быть, потому, что по счастливой случайности ничего трагического не произошло.
На поверку Улька оказалась в своей комнате. Забыв соорудить прическу, она сидела среди вороха фоток, классифицируя и складывая их в стопки по одной ей ведомым признакам. Стараясь не утонуть в глянцевом море снимков, Прорехов, как по кочкам, подкрался к Ульке сзади и закрыл ей ладонями глаза.
— Привет, алкалоиды! — угадала она и развернула в сторону гостей свои безоткатные глаза.
— Вот, — заявил Артамонов, — пришли проститься.
— Нас на службу призывают, — пояснил Прорехов.
— Хватит изгаляться! — не поверила Улька. — Какая, к черту, служба!
— Они повестки получили, — сказал Варшавский и сунул ей бумажки в подтверждение.
— Тогда я приеду на побывку, — придумала вариант Улька. — На денек-другой.
— С побывкой решим, — сказал Прорехов. — а сейчас мы совершаем прощальный обход. Идешь с нами?
— Конечно, иду, — засобиралась Улька. — Пакет брать?
— Разумеется, — сказал Прорехов.
Зацепив Ульку, компания отправилась шататься по коридорам ДАСа.
С отдаленной перспективой и единственным окном в торце, похожие на шахтные стволы, коридоры ДАСа были запружены когортами боливийских двоечников, обвешанных бамбуковыми свистульками. Так и не поддавшиеся высшей советской дрессуре латиносы водили хороводы, расставаясь с общежитием как с родным домом. Они в полной отвязке свободного поведения вплетали в косы всякую сентиментальную мишуру: цветы из клумбы во дворе, березовые ветки, добытые с балкона, полоски материи, отодранные от портьер, и прочее сырье, которое при обычных обстоятельствах заменяется лентой. Таким незатейливым образом медноголовые выпускники расставались с высшим советским образованием, которое им отрыгнул Карибский кризис, как кондор, приволокший в зобу мясо своим птенцам. Боливийцы, набив рты народным инструментом, висели на лестничных перилах и занимались художественным дутьем в многоствольные дудки, похожие на гвардейские минометы в миниатюре. Их концерты собирали толпы сочувствующих. Многим и впрямь было жаль, что в Центральной Америке закончились революции и призрение краснокожих студентов на правительственном уровне приостановлено до лучших времен.
Администраторы этажей пытались разогнать понесшееся вразнос выпускное студенчество.
— Я знаю, ваша фамилия Полынин! — кричала иная «сиделка» на вьетнамского человека. — Это вы жарили селедку на утюге! Вы испортили казенное имущество! Расходитесь сейчас же! А то сообщу куда следует!
После словесного выкидыша дежурная иссякала, усаживалась в сторонке и заслушивалась игрой на дудках. А музыка и впрямь завораживала.
— Ну что, заскочим к аксакалу? — наметил очередную площадку Прорехов. Пока он сам нас не нашел.
— От судьбы не уйдешь, — согласился Артамонов.
— Только, чур, сегодня без шахмат, — выкатила условия Улька. — Иначе я с вами от скуки сдохну!
Нужда заставляет нас остановиться на аксакале курса подробнее. Так уж получилось, что он перевернул весь ход событий в повести.
Знакомство с аксакалом произошло следующим образом. В начале зимней сессии на третьем курсе Прорехов бросил клич:
— Эй, граждане, кто со мной курить?
На зов откликнулся один аксакал, надеясь на дурочку пососать не своих сигарет. Каково же было его возмущение, когда выяснилось, что клич Прореховым как раз потому и был брошен, чтобы самому разжиться куревом.
Помявшись в туалете несолоно куривши, граждане были вынуждены представить себя друг другу.
— Прорехов, — протянул руку Прорехов.
— Проректор? — переспросил Макарон.
— Ты что, глухой? — решил на всякий случай уточнить Прорехов, продолжая держать руку вытянутой.
— Да нет, просто в песках пересидел, — пояснил Макарон и запрыгал на одной ноге, вытряхивая из уха вековую пыль. — Мустафа рахман рахим.
— Что-что? — напрягся Прорехов.
— Маленький Мустафин большому на ухо наступил, — продолжил скороговоркой Макарон и на мусульманский манер пригладил виртуальную бороду сложенными ладонями.
— А-а, — оставалось сказать Прорехову и по новой протянуть руку.
— А меня Макарон, — пожал ее с хрустом аксакал.
— Нет, я серьезно, — сказал Прорехов.
— Что «серьезно»?
— Прямо так и зовут? — не понял юмора Прорехов.
— Нет, — признался немолодой товарищ. — Зовут по-другому. А кличка Макарон.
— А фамилия в таком случае какая же? — не унимался Прорехов.
— Фамилия? — призадумался человек. — Фамилия Макаров.
— Надо же, — успокоился Прорехов. — Как все просто!
Макарон был еле живой легендой. Из ДАСа на ФАК он, как бродильная флора, ходил пешком в любое время года и в любую погоду — в плащ-палатке и огромных кирзовых ботильонах. Это у него считалось официальной одеждой, в быту он был проще и не пренебрегал футболками из искусственного меха. Любил с кем-нибудь в обнимку попрыгать на общежитском батуте, если случалось застать открытым спортзал, или просто на кровати в комнате. А иногда, для разнообразия, при наличии спарринг-парнера, мог выдержать пару-тройку сетов в лаун-теннис.
Он поступил на факультет, пройдя кадровую офицерскую службу в известных своей целомудренностью ветеринарно-медицинских войсках, где ценурозную овцу, прежде чем сжечь в передвижной форсуночной топке, могли пустить и на шашлык, и провести, как живую.
Сначала Макарон служил где-то в Средней Азии, а затем где попало и черт знает где еще. Одним словом, это был не человек, а кусок военной прозы. Он немного не дослужил, его комиссовали по ранению — зацепило в локальном конфликте. В мирной жизни Макарон продолжал питаться по-армейски распиливал вдоль горчичный нарезной батон, делал два огромных лаптя-бутерброда с салом или смальцем и съедал, громко чавкая. Крошки покрывали не только бороду, но и окрестности. Однажды Макарон уронил кусок батона, к которому тут же прилип сплющенный кусок белого мыла. Макарон поднял батон, на мыло подумал, что это сало, и принялся есть. Пенное число, которое имелось у полезшего изо рта композитного продукта, было только немного ниже того, который употребил Крамаров в фильме «Джентльмены удачи». А если Макарон резал колбасу колесами, то такими толстыми, что они торчали как маленькие башни. Как истый лесопромышленник он употреблял только первый и второй рез.
Макарону, когда он поступил на ФАК, стукнуло за сорок. Благо, на заочное принимались до сорока пяти. Чтобы не бросалась в глаза преклонность возраста и не смеялись над переростком юноши, он легко, как художник, создал себе имидж расслабленного и постоянно прикидывался серым пиджачком. Внешность его играла роль предупредительной маркировки, а внутренне он был очень собранным, подтянутым, отзывчивым и ответственным товарищем, если не сказать больше — гражданином и офицером. Просто учиться в такие лета не каждый сможет.
Ходили слухи, что во время службы у Макарона при невыясненных обстоятельствах погибли жена и сын. Но сам он об этом никогда не рассказывал. С этой точки зрения его поведенческие проявления были объяснимы — они были обратной реакцией на случившееся.
По Макарону сверялись все шаги и деяния молодежи. Прежде чем как-то поступить, всегда хотелось сообразить, повел бы себя так в этом случае Макарон или нет. Он помогал найти решение вопреки ситуации, нелогичное. Кстати, о логике. О логике как науке. Даже у Ленина и то четверка была по этому мерзкому предмету, говорил Макарон. Сам он смог сдать логику с девятой попытки — при ответах его тектоническая расплывчатость по предмету поражала масштабами. В момент восьмой попытки покончить с формальностями Макарону выпал вопрос о страусе. Чтобы как-то сдвинуть ситуацию с места, профессор полчаса нацеливал Макарона на правильный ответ.