Когда в их доме появилась Татьяна, сперва Лис подумал, что она из таких. Нестарая еще женщина: русые, без проседи волосы, гладкое лицо, чуть полновата, но красива в своей женской полноте. Мягкие черты лица, ласковый взгляд светло-карих глаз, неброская одежда, руки без маникюра.
Лис не мог этого всего видеть, но чувствовал в ней женщину-мать. Ту, что будет опекать и заботиться, помогать и поддерживать. Если понадобится, то всю жизнь детям и семье посвятит, и в этом найдет свое счастье.
Она в дом не зашла. Присела на одной из лавок во дворе. Села спокойно и основательно, как отдыхают путники, вернувшиеся домой после дальней дороги.
Петр и Лис привыкли не беспокоить людей, если те не обращались сами. Сюда приходят с болью, с горем. И бывает, что не готов человек, разворачивается и уходит. Люди странные, жизнь еще более странная.
Женщина просидела на лавке до заката. Спокойно смотрела перед собой. Казалось, она уже все обдумала и решение приняла, теперь просто ждет неизбежного. Когда стало смеркаться, Петр позвал ее в дом — ночи были холодные. Отужинай, путница, чем Бог послал, а там решишь, говорить, что тебя сюда привело, или нет.
Татьяна вошла в дом, огляделась, вымыла руки, попила воды. Стол был накрыт: жареная курица, отварной картофель да свежие овощи, все щедро сдобрено солью и растительным маслом. Татьяна поужинала, поблагодарила и сама встала убирать после ужина.
Утром Лис и Петр проснулись от запаха гренок. Женщина спокойно и деловито хозяйничала на кухне. Петр хотел было ее остановить, но Лис запретил ему:
— Ей так надо, пап.
После завтрака Татьяна проинспектировала шкафы с крупами, холодильник, погреб с овощами и удивленно спросила:
— А обед-то с чего готовить?
— Так суп вот, — Петр развел руками, — и картошка.
— С деньгами плохо, да?
— Да нет, — Петр не понимал, в чем дело.
Татьяна задумчиво рассматривала два сиротливых пакетика с гречкой и с рожками и явно что-то просчитывала.
— Магазин-то тут в Мелеховке?
— Да.
— А добираться тяжело?
— Автобус в обед должен быть.
— Вы с автобуса меня встретите?
— Встречу, — Петр пожал плечами, а Лис просто улыбнулся.
На ужин у них был плов, маринованная морковка и кисель с жареными плюшками — с духовкой Татьяна пока не справилась. Петр с Лисом ели быстро и молча — очень уж вкусно получилось. Петр вспоминал, как готовила его мать. Только сейчас он понял, что Лис-то никогда такой вот домашней стряпни и не ел. Нет, бывало, что им вкусности в оплату приносили. Не все платят деньгами. Кто-то бочку солярки привезет, а кто-то пирогов корзину. Но в свой дом они приживалок не пускали. Не нужен им был никто. А вот Татьяна будто и не пришлая. Будто всегда тут жила.
Он, осторожно разглядывая гостью, помог ей прибрать со стола. Помощь она приняла, как само собой разумеющееся. Но посуду мыть Петра не пустила. Было видно, что ей нравится чувствовать себя нужной.
Эта женщина вошла в их быт как недостающий кусочек мозаики. Вот приехала она, и сложилась полная картина.
Петр уже перестал удивляться. У них очень быстро сложились равновесные отношения — он помогал ей носить тяжести, управлять двор, ездил с ней за покупками. При этом готовка и стирка лежали целиком на ней. Кажется, она была этому рада. Мужчина оставил за собой все дела дворовые: починить, наладить, выкопать. Убирались в доме и во дворе все вместе. Это было удивительно, как простой труд объединял. Вытряхнуть вместе половики, помыть пол после того, как другой подмел, протереть пыль по подоконникам — простые дела, которые в их доме превращались почти в праздник. Шумели, смеялись, шутливо ругались. Лису нравилось.
Прошел, наверное, месяц, после появления Татьяны. Она сидела все на той же лавке после ужина и смотрела вдаль. Петр присел рядом, Лис вынес во двор чай из трав — старый Шаман его многому научил, травником он был знатным.
Татьяна взяла чашку и, все так же ни на кого не глядя, заговорила:
— Сын у меня пропал. Давно уж, месяцев пять ни слуху, ни духу. Я его одна растила. Работала, всем обеспечить старалась, все ему дать. Водила его по музеям, по кружкам, по секциям, в отпуск возила. Для себя, считай, и не жила. Пока он был маленький — не до того было. Ребенка бы управить. А потом боязно стало — а ну как мальчик с отчимом характерами не сойдется. Он у меня с самого детства непростой был. Норовистый. Ну, я думала, мужчине ж так и нужно. Сильным быть. Он меня не слушал никогда, а я в умных книжках вычитала, что мы воспитываем не словами, а своим примером. Тем и успокоилась. Казалось мне, что вот он же видит, что работать надо, о близких заботиться. Значит, таким и вырастет. А он вырос, и знаете, что мне сказал? Ты, мать, говорит, всю жизнь горбатилась, а для себя никогда не жила. Ничего в жизни не видела. Я, говорит, так не хочу. И ушел. Ни учиться не стал, ни работать. Нашлись подле него какие-то дружки, при которых он был на посылках. Они ему копеечку подбросят, а у него ж глаза горят — вот они, легкие деньги. В шестнадцать же лет десять тысяч громадными деньгами кажутся, когда всю жизнь на меньшее жил. Чем занимался, не знаю. Думаю, что чем-то незаконным. Наверное, наркотиками. Похоже, он и сам стал наркоманом. Дома появлялся все реже, нервный стал, круги под глазами. Бывало, кричать начинал — а у самого руки трясутся. Вот такой он и ушел. Совсем. Сначала на телефон отвечал. Я, мам, вернусь. Завтра, послезавтра. Потом вернусь. А потом и отвечать перестал. Я сначала сама искала. Недели через две в полицию пошла. Все впустую. Вот, кумушки на работе насоветовали, к вам приехала. Да душа чувствует, что уже без толку.