— Аля, ты понимаешь, что даже если я найду ее мир, то как я найду ее? Она, похоже, где-то заперта, что за капсулу ты видишь?
— Я не знаю, — Аля рыдала. — Я не знаю. Но если ты находишь людей тут, то почему не найти там?
— Тут, чтобы найти, я прошу какой-то след человека. Его вещь. А как искать там?
Аля перестала реветь и выпрямилась, сидя на кровати. Она придумывала, как поступить. Как Шаману искать Тринити, если нет никакой вещи?
— Ищи меня.
— Что?
— Там, в чужом мире, ищи меня, — Аля с фанатичной решимостью смотрела на Шамана, — Сама Тринити так говорила. Если бы она жила тут, то она была бы мною. В этом секрет. Поэтому я ее вижу, — Аля почти кричала. — Ищи меня. Только в другом мире.
Шаман отшатнулся. В его жизни было много места для размышлений. Мироздание, бывало, подкидывало ему слишком сложные загадки, и не на все вопросы своих просителей он знал ответы. Но такое. Разобраться в чужом мире? Найти отражение этой измученной девушки? И спасти? Как? Он чувствовал, что она не лжет. Он знал, что она не сумасшедшая, но то, что она предлагала ему… Лис мечтал увидеть другие миры больше всего на свете. Но сейчас, когда в его руках был ключ, ему стало страшно. Шаман медлил. Сомневался. Как он туда попадет? И как вернется? Вдруг кто-то взял его за руку. Теплая, зеленая, сама жизнь. Лис вздрогнул, таким абсурдным ему казалось, что вот эта невероятная сущность, точнее, ее отражение, приговорено к смерти. Хотел убрать руку, но остановился. Остановился и схватил Алю покрепче.
— Держи меня. Держи меня, я хочу запомнить тебя получше, — и почти шепотом: — Раз уж мне тебя искать.
Голубовласый профессор с грустными глазами сидел перед медицинской кушеткой. Кажется, на его лице стало еще больше морщин. Красные глаза его слезились, то ли от горя, то ли от множества бессонных ночей. Он держал за руку своего любимого бионикла, только что извлеченного из капсулы.
Тринити была бледна. Ее фарфоровая кожа казалась до синевы белой. Ярко-рыжие волосы потускнели и спутанными нитями раскинулись по лицу. Вокруг зеленых глаз залегли тени. Бионикл смотрела в одну точку, ее тонкие пальцы, покоившиеся в широкой руке профессора, слегка подрагивали.
— Сегодня?
— Что? — профессор не ожидал услышать ее.
— Меня утилизируют сегодня? — вопрос был задан без эмоций, но голос предательски дрожал.
— А. Нет. Нет, дорогая. Не сегодня. Просто, — он говорил, как говорят с тяжелобольным ребенком, — Держать тебя в капсуле бессмысленно.
— Почему? Что вы пытались сделать?
Голубовласый старик слегка опешил. Такого вопроса он не ожидал. Даже от той, чье право на личность отстаивал. Разве ей полагается думать о том, что с ней пытались сделать? Все же эти процессы слишком далеко зашли. А он уже слишком стар. Ей осталось жить чуть больше одного светового дня. Пусть знает.
— Мы пытались снять информацию, скопировать твои базы данных.
— И почему не вышло? Это же стандартная процедура.
— Вероятно, — профессор поморщился, как от зубной боли, — Часть информации хранится в неконтролируемых участках мозга. То есть, не в фиксированных хранилищах, а… Твой мозг развивался и сам распределял потоки информации. Это если объяснять коротко и просто. Большая часть из того, что удалось скопировать, это просто обрывки данных, как рассыпанная мозаика, с кучей недостающих фрагментов.
— Жаль, — Тринити отвернулась. — Мне бы хотелось хоть что-то после себя оставить.
Профессор втянул голову еще глубже в плечи, стиснул зубы, зажмурился.
— Профессор, — старик вздрогнул, когда Тринити ласково накрыла его руку ладонью, — Профессор, а у меня есть еще хоть один день?
— Д-да, — ему было все сложнее говорить, слезы перехватывали горло, и горестные стоны рвались наружу. — Да, Тринити. Есть. Даже больше.