Мегистий сам выбрал овцу и заколол ее, разложив на камне окровавленные внутренности.
Леонид и Агафон, стоявшие неподалеку, терпеливо ждали, что скажет знаменитый прорицатель.
Вот Мегистий омыл руки в чане с водой и приблизился к ним.
— Идемте завтракать, друзья, — тихо и печально произнес он. — Обедать мы будем уже в Аиде.
Поняв смысл сказанного Мегистием, Леонид отправил Агафона к раненым, что-то прошептав ему на ухо.
Едва Агафон удалился, Леонид взял Мегистия за руку.
— В случившемся нет твоей вины, друг мой, — промолвил он. — Аполлон Пифийский ясно дал понять спартанцам, что гибель их царя послужит спасению Лакедемона. Это моя судьба. Я хочу, чтобы ты рассказал эфорам и старейшинам обо всем случившемся здесь…
— Нет, Леонид! Не проси и не настаивай, — твердо сказал Мегистий. — Я не покину тебя. Твой жребий — это и мой жребий. Но если ты хочешь оказать мне услугу, тогда отправь гонцом в Спарту моего сына.
К тому времени Ликомед уже вернулся из Этолии, куда посылал его Леонид за помощью. Этолийцы обещали прислать войско в Фермопилы, но только после окончания Олимпийских игр.
Наскоро перекусив в кругу своих военачальников, Леонид вызвал в свою палатку Ликомеда и Аброника, командира афинской пентеконтеры, стоящей на якоре поблизости от Фермопил.
Леонид протянул Ликомеду бронзовый жезл с крошечной фигуркой богини Ники на конце, предварительно сняв с него пергаментный свиток, на котором был написан приказ эфоров о защите Фермопил.
— Ликомед, передашь «Нику» эфорам, — сказал Леонид. В просторечии спартанцы называли такой жезл «Никой». — Также захватишь с собой мой царский штандарт. Не хочу, чтобы боевое спартанское знамя угодило в руки варваров. Скажешь эфорам, что их приказ выполнен. Теперь иди, Ликомед. Аброник перевезет тебя на своем корабле в Опунт. Дальше дорогу ты знаешь.
— Царь, но почему я? — обиженно спросил Ликомед.
— Так распорядился жребий, — солгал Леонид. — Пойми, друг мой, кто-то должен это сделать. В твоей доблести я не сомневаюсь. Ступай!
Ликомед вышел из царской палатки, не скрывая своей досады.
— Царь, на моем корабле хватит места и для всех раненых, — сказал Аброник.
— Раненые спартанцы никогда не покидают своих соратников, — промолвил Леонид. — Они либо вместе со всеми возвращаются домой победителями, либо вместе со всеми погибают. Таков военный обычай Лакедемона.
— Царь, я имел в виду тяжелораненых, — заметил Аброник. — Тех, кто не может держать оружие в руках. Они ведь только обуза.
— Ты хочешь сказать, что тяжелораненые лакедемоняне могут угодить в плен к персам, — понимающе покивал Леонид. — Не беспокойся, друг, у нас в обычае добивать своих тяжелораненых, если нет никакой надежды на победу. В Лакедемоне всех их будут считать доблестно павшими в битве.
Аброник был потрясен услышанным.
— Царь! Но разве в Спарте не воздадут почести твоим тяжелораненым воинам, если они вернутся домой? Разве их раны не служат доказательством их доблести? Зачем идти на такие крайности, убивать своих же соратников, когда есть возможность их спасти!
Леонид, помолчав, промолвил:
— Спартанцев с юных лет приучают к тому, что боевое подразделение, будь то лох или эномотия, есть нечто нерушимое. Поэтому всякому спартанцу запрещается покидать боевой отряд, в каком бы бедственном положении этот отряд ни оказался. Либо победить всем вместе, либо всем вместе погибнуть. Таков наш закон. Чудом уцелевший спартанец или бежавший с поля битвы по возвращении в Спарту лишается гражданских прав, от него отворачиваются родственники и друзья. К нему прикрепляется позорное прозвище «задрожавший». Смыть такой позор можно, только проявив неслыханную доблесть в сражении, а больше никак.
Аброник, у которого просто не было слов после всего услышанного, молча качал головой.
«Так вот на чем основано военное счастье лакедемонян, — думал он. — Победа или смерть! Как просто. И как жестоко».
— Даже если бы я преступил этот суровый закон и позволил переправить тяжелораненых в безопасное место, все равно это не спасло бы их, друг мой, — продолжил Леонид. — Спасенные тобой израненные спартанцы покончили бы с собой при первой же возможности. Ведь для каждого спартанца бесчестье страшнее смерти.
Аброник взирал на Леонида с невольным уважением. Он впервые в жизни видел человека, державшегося с таким спокойствием перед лицом неминуемой смерти. Афинянин был потрясен обычаем лакедемонян ставить воинскую честь выше страха перед смертью.