— Для меня? — Михал удивился. — Мне никакие знакомства не нужны. Касе было весело, и слава Богу.
Все мы очень быстро вернулись к своим обычным занятиям: Михал и Кэтлин продолжали играть в Тристана и Изольду, а я изображал Горвенала. Вскоре я наметил еще одну вылазку — к профессору археологии, лейбористу Дэвиду Бартеру и к его жене Веронике, писательнице. Они живут неподалеку от Парламент-сквер на тринадцатом этаже, с видом на Вестминстер и Темзу. Тут тоже была своя суета, только заранее продуманная. Входя в дом, дамы снимали пальто в спальне Вероники, мужчины — в кабинете Дэвида, — тем самым сразу же устанавливалась известная дистанция между представителями слабого и сильного пола. Ни закусок, ни напитков гости не выбирали, то и дело появлялись лакеи с подносами, и приходилось брать не то, что по вкусу, а то, что поближе. Квартира радовала глаз своей белизной, свежим лаком, обилием цветов, серебра, адамаска.
Основу общества составляли люди среднего возраста — молодежь и старики служили приправой, подаваемой в очень умеренном количестве. Все стояли с бокалами в руках, словно на бесконечно долгом чествовании какой-то важной особы. Разговор шел приглушенный, без жестов. Отслужив первую службу у дверей, Дэвид и Вероника занимали гостей, переходя от одних к другим и уделяя всем равное внимание. Если в «Конюшне» обстановка напоминала о славных вакхических пирах, то здесь вы оказывались словно при дворе — картина та же, только в миниатюре. То, что хозяин дома и большинство присутствующих были близки к левым, нисколько не влияло ни на гостей, ни на хозяев, и прием шел как обычно, со строгим соблюдением принятых при дворе традиций.
Платья были вечерние, а меня все еще бросало в жар при воспоминании о той домашней баталии, которую мне пришлось выдержать, чтобы убедить своих болванов одеться, как того требует этикет. Должно быть, все свои более или менее приличные тряпки они не то продали, не то оставили в Пенсалосе. Кэтлин во что бы то ни стало хотела надеть какое-то невообразимо короткое платье с декольтированной спиной. Михал собирался пойти на прием в красном свитере. Я едва умолил Изольду удостоить своим вниманием черное платье, а Тристана — темный вечерний костюм, все это я купил им накануне на деньги Ванды, предназначенные на ученье Михалу. Оба они сложены так, что все сидит на них прекрасно, первое впечатление было самое благоприятное.
Как ни странно, но чем старше англичанка, тем смелее ее наряд. Женщины молодые и даже среднего возраста носят платья с довольно умеренным декольте, но старые выставляют напоказ костистую грудную клетку, демонстративно увешанную драгоценностями. Вообще англичане уважают старость до тех пор, пока она сама не начинает себя стыдиться и не говорит «пас». Даже женщины здесь редко скрывают свои годы, потому что у англичан с возрастом здоровье ценится больше, чем секс, а жизнеспособность больше, чем красота. Я очень люблю Англию.
С тех пор, как я познакомился с Михалом, он почти не изменился, разве что любовь несколько сгладила острые углы. Это все тот же угрюмый, чуть понурый шизофреник, циник и романтик в равной мере. Но к какой человеческой разновидности принадлежит Кэтлин, определить куда труднее. Сколько метаморфоз произошло на моих глазах! Во время войны — робкая девочка, прятавшаяся за материнскую спину, отца она боялась куда больше, чем бомбежки. Потом — серьезная студентка, мечтавшая о научной карьере, презиравшая мужчин, преданная матери и науке. Еще позже — и тут уже появляется Тристан — дипломатка, занятая проблемами, не имеющими ничего общего со всей ее прошлой жизнью. Такой она запомнилась мне перед тем, как Михал увез ее в Корнуолл, подыскав там «роскошную должность». А сейчас, живя со мной в одном доме, она просто ошеломила меня своей болтливостью, поварскими талантами и тем особым зарядом чувственности, который я прежде не замечал. Я не помню другой такой женщины, которая вызывала бы у меня столь сильное желание заглянуть ей под юбку.
В «Конюшне» я увидел Кэтлин в новом обличье: она словно бы притушила все огни, стала воздушной и нереальной. «Я из иного мира, — как бы говорила она. — Пожалуйста, вы можете на меня глядеть, но любить меня нельзя, а понять невозможно». Она и в самом деле казалась такой. Женщиной, красота которой разгорается своим самым чистым пламенем во имя Тристана.
И наконец, этот ужасный вечер, на который она явилась в черном платье. Она чуть было не побила меня, так ей не-хотелось его надевать, а пришла сюда, словно родная дочь этих столь изысканных родителей. И откуда, черт возьми, впечатление полной беззащитности, томный взгляд? Очарование невинности?