Беда приближалась.
Звери вели себя странно. Бочки с маслом, стоявшие во дворе консервного завода, завалило камнями.
Беда приближалась, и в этом не было ничего неожиданного. Хотя нет, было, конечно, было, ведь мы живем на острове-вулкане. В то же время мы привыкли к нему, считаем его своим домом и не хотим, чтобы посреди нашего дома разверзлась воронка пропасти.
Но, видимо, однажды это должно было произойти.
Незачем размышлять о том, что могло бы быть.
Необходимо действовать.
Мама переводит взгляд с меня на пол и тоже понимает это. Не тратя времени на то, чтобы вытереть бульон со стола, она несется во двор. Соседи тоже выбежали из своих домов и в недоумении переминаются с ноги на ногу посреди овощных грядок.
— Где остальные? — спрашивает чей-то голос.
Кто-то работает на картофельном поле, кто-то уехал и не вернулся. «Интересно, а где сейчас Господь?» — мелькает у меня в голове.
Мама возвращается в дом и говорит:
— Идем к Дэвиду. Может быть, он знает, что происходит.
Англичанин Дэвид — поселковый староста; у него лучший на острове дом с белой дверью, бревна для которого специально привезли из-за моря.
Идти туда недалеко. Придя во двор, мы видим Дэвида, стоящего рядом с ровной зеленой изгородью; мы обступаем его и засыпаем вопросами:
— Почему земля трясется?
— Почему идет дым?
— Беспокоиться не о чем, — отвечает Дэвид и поясняет, что уже связался с чиновниками в Кейптауне. Оттуда новость передали в Лондон, и ученые из Лондона сообщили: процессы идут в глубине земной коры. Опасности нет.
Опасности нет? О, они не чувствуют, чем сейчас пахнет воздух.
Они не слышат этого грохота — гулкого, как будто кто-то колотит по пустым бочкам. Земля под их ногами ровная, горячий суп не проливается им на руки, так что они не вправе указывать, что нам делать дальше.
Мы складываем картошку в мешок. Берем оде-яла, пижамы и шерстяные носки, наполняем бутыли водой и прощаемся со своими домами. Желаем стенам счастья. Спешим на картофельные поля (на той половине горы спокойно) и разбредаемся по хижинам, которые стоят рядом с участками. Внутри темно, по углам шуршат крысы. Мы устраиваемся бок о бок, зажигаем свечи и начинаем рассказывать истории. У нас с собой есть чай и чайники: греться теплым питьем, когда настанет ночь… Хотя всем ясно, что мы и так не замерзнем: в хижинах тесно, а в вышине, полыхая жаром, бурлит и кипит каменное варево.
— Сейчас поступим так, — говорит Дэвид.
И в кои-то веки мы слушаемся его.
Когда мы еще только заканчиваем сборы, с горы спускаются тристанцы, работавшие на своих картофельных участках. На их руках земля, а в глазах неведение, но мы, полагая, что знаем больше, успокаиваем их, рассказываем, какой придумали план: людям важно иметь план, важно действовать, потому что действия спасают от паники.
Мы грузим вещи на деревянные тележки и впрягаем в них быков, которые в кои-то веки очнулись от своей привычной сонливости. Сегодня они повезут не картошку, а детей, которые слишком большие, чтобы их несли на руках, но слишком малы, чтобы преодолеть весь путь пешком; сегодня они повезут наших стариков, например старуху Хендерсон, которая прожила тысячу лет и видела рождение тысячи жизней, но подобного не видела никогда.
Я стою в кухне и прикидываю, что брать с собой. Что спасет маму?
Розы?
Они уже давно сожжены.
Газетные вырезки?
Они приклеены к стене.
Маму спасет кастрюля, спасет мысль о том, что я буду есть: простые вещи, пингвиний жир, хотя он слабо горит и противно пахнет; а еще рыбные консервы из шкафа, да, не забыть взять открывашку!
Покончив со сборами, мы сходимся у подножия тропы, ведущей наверх.
Дэвид забирается на большой камень, знаком просит тишины и говорит:
— Хочу убедиться, что все здесь. Проверьте, вдруг кто-то отсутствует?
Люди смотрят по сторонам. Элиде пересчитывает своих детей, мама кладет руку мне на голову и не убирает ее.
Из толпы раздается тихий голос:
— Марта.
Все поворачиваются на звук этого голоса.
— Где Марта? — спрашиваю я у мамы и только потом вспоминаю, что она почему-то недолюбливает учительницу, а значит, ей мало интересна судьба Марты.
Мама не сказала ни одного плохого слова ни об одном человеке, даже о предыдущем поселковом старосте, которого ненавидели все, потому что он сажал непокорных в колодки и пытался установить на Тристане порядки внешнего мира, которые тут не приживаются. Мама с сочувствием относится к Мартиной матери, у которой живот вспучен, как у осла, объевшегося травы, а глаза пустые, словно взгляд давно вытек из них, но саму Марту моя мама терпеть не может.