Где же остальные?
Что ей делать?
Собака обнюхивает пол, слизывает тухлый желток и комковатый белок. По крайней мере, у Марты есть собака.
Еще у нее есть гобелен — подарок, который она повесила на стену после свадьбы. Марта не хотела делать этого, но не могла поступить иначе. Ей вдруг кажется, что вся ее жизнь — череда поступков, которые она совершила против своего желания. В таком случае чего же она хотела? Какие поступки принесли бы ей радость?
Марта снимает гобелен со стены, кладет его на пол и ложится.
Какое-то время пол покачивается, а потом наступает абсолютная тишина.
Марта поднимается с пола и выходит из дома.
Ищет односельчан, стучится в двери, и те выпадают из проемов. Дома пусты. Именно сейчас, когда рядом никого нет, Марта вдруг понимает, как утешительно может звучать человеческий голос.
На столах сохнет еда, на холодных плитах темнеют кастрюли.
Мир выпадает из своих петель, — говорит себе Марта, — и его обломки разлетаются в разные стороны. Вот, значит, как это происходит.
Дойдя до другого конца центральной улицы и никого не встретив, она решает вернуться домой. Останавливается у соседского дома и смотрит на его окна. В них тоже темно.
Хотя, пожалуй, нет. В этих окнах темнее, чем в других.
Марта заходит в дом и прикасается к своему лицу. Она все еще жива. Ей не следует быть в этом доме, видеть остатки еды на столе, представлять себе, как мальчик медленно опускал вилку рядом с тарелкой и делал вывод: сегодня день выдался вот такой. Капли текут по лицу Марты, хотя она считала, что выплакала свои слезы давным-давно.
Думала, что наплакалась на всю жизнь.
Марта идет дальше. Ей хочется крушить все вокруг, бить посуду и смотреть на рассыпающиеся осколки, хочется растрепать букет, который ей сначала подарили, а потом грубо отобрали.
Она распахивает кухонный шкаф, видит десяток металлических банок и вытаскивает их.
Ищет консервный нож, шарит в ящиках и на полках; зубами, что ли, она их открывает? — недоумевает Марта, хватая столовый нож. Вспарывает банки и от резких движений чувствует боль в запястье. Но боли она не боится.
Мертвые рыбины.
Крабы без клешней.
Марта несет банки в спальню, поднимает одеяло и вываливает содержимое банок на белую простыню.
Серый поток похож на дождь из ночного кошмара. Марта делает вдох, ощущает запах чешуи, моря и морских обитателей. К горлу подступает тошнота. Марта кашляет, плюется пеной и желчью; но съеденное дома остается в желудке. Марте сразу становится легче: она избавляется от своего давнего недуга, который растекается по серой куче желто-белыми пятнами и придает всей композиции новый оттенок.
Перед уходом Марта застилает кровать одеялом.
8
Англия, октябрь 1961
С какого-то момента пути становится неважно, долго ли еще ехать. Ты скучаешь по своим близким одинаково сильно что за пять, что за шесть тысяч километров от них. Я часто гадаю: что они думают обо мне? Считают ли умершим? Возможное и вправду умер, после чего родился заново, хотя ношу прежнюю кожу, дышу прежними легкими, в которых иногда бурлит воздух, прорезываемый воплями крачек.
Я живу в зеленом доме на берегу холодного моря. Здесь протекает моя жизнь, здесь обитают застрявшие в горле слова, а навязчивые сновидения стучатся в проржавевшие ворота ума. Они волокутся за мной и напоминают о себе постоянно: когда я встаю с кровати, когда наливаю воду из-под крана, когда открываю газету и кладу на нее ладонь, чтобы почувствовать пачкающее тепло типографской краски.
Чтобы почувствовать день, который начинается так же, как и многие предыдущие. Но я еще не знаю, что нынешний день станет одним из последних в этой череде.
Сегодня суббота, утро после праздника. Я кипячу на кухне воду. Появляется Ивонн в красной ночной рубашке, подол которой отделан черным кружевом. Она идет босиком по ледяному полу. Танцующим шагом обходит стол, смотрит на меня и спрашивает:
— Скажи, я вчера была красивая?
— Конечно, ты всегда красивая, — отвечаю я, не кривя душой, и вдруг ловлю себя на мысли, что красота может вмещать в себя уродство и даже безысходность.
Ивонн подходит ко мне сзади и обнимает за плечи. От нее пахнет выпитым накануне вином, потом и духами. Ивонн отстраняется от меня, садится на стул и с утомленным видом упирается локтями в стол.
Что она делает тут, в этой кухне? Почему она в этой кружевной ночной рубашке, почему она со мной, ведь она могла бы быть сейчас где угодно, вместе с кем угодно?