Я снова разрыдалась. Потом кое-как уняла слёзы. Не знаю, сколько было времени на часах, но, судя по звукам снизу, Камиль уже уложил Руслана в кровать, а может, и сам лёг. Мне хотелось то ли поскорее забраться к нему под одеяло, прижаться всем телом и чтобы Кам утешал меня словами и лаской, как он делал когда-то раньше, до того, как я ему опротивела, то ли скорее собрать вещи и немедленно бежать в аэропорт, даже неуверенная, стоит ли мне обратно возвращаться.
Может, то были и глупые желания, но именно они разрывали меня на части. На части, которые, казалось, склеить уже было невозможно.
Я подползла к одному ящику, давно томившемуся тут. Пыльный и грязный, его не касались все пять лет, что мы жили здесь. Хотя я всегда помнила о его существовании, даже когда забывала. Ведь я лично паковала этот ящик, специально залепила таким количеством скотча, чтобы минимум полчаса пришлось бы отдирать. Примерно столько мне и потребовалось, чтобы справиться с открытием. В конце концов я не выдержала и просто разодрала картонные стенки, вытащила завёрнутую в газету и точно также обмотанную наглухо скотчем прямоугольную рамку.
Я так давно её не видела. Более того — я боялась её снова увидеть, но всё равно не выкинула эту вещь. Не смогла. Камилю сказала, что смогла. Даже себя убедила, что смогла. Но на самом деле — не смогла.
Так бывает с чем-то невероятно дорогим, интимным, настолько личным, что вывёртывает нашу душу наизнанку. До некоторого времени для меня это был браслетик, который подарил мне папа. А позже, гораздо позже появилась иная вещь — вот эта картина.
Простой и довольно-таки свободный набросок. Может, в чём-то неидеальный, но в то же время слишком подробный и живой. Эту картину нарисовал Тёма.
В тот день мы с Камилем гостили у него на даче, а Тёма нас рисовал. На рисунке я и Кам, оба голые, оба какие-то неземные. Камиль сидит на стуле, а я — на нём. Передо мной пианино, я играю… Я до сих пор помню, что именно играю… До сих пор помню, как упирается мне в копчик член моего мужа, и как ток высочайшего напряжения исходит от Артёма. Хотя оба они сидят почти неподвижно. Да и я сама едва ли двигаюсь. Лишь руки мои машинально нажимают клавиши. Но больше, чем на музыке, я сосредоточена на двух мужчинах, каждый из которых сосредоточен на мне. Каждый из которых желает меня больше всего на свете. Больше, чем воздух. Больше, чем саму жизнь.
Мы были друг у друга тогда. Мы лежали втроём, усталые, потные, изнеможённые после бешенного секса. И безудержно счастливые.
Трое.
Триум.
А теперь нас нет.
Осталась лишь эта картина.
Чувства заполнили меня до краёв и вновь стали выливаться слезами. Я плакала, плакала, плакала. Я словно очутилась на похоронах… На похоронах самого близкого человека. Наверное, точно так же я плакала на папиных похоронах. А сейчас я хоронила совершенно иное, но не менее ценное.
Да, я уже прощалась. Да, я уже ставила точку. Да, всё было давно обговорено и проработано.
Но…
Сейчас я хоронила даже не «Триум». Сейчас я хоронила свою любовь.
Любовь к мужу. Любовь к Тёме. Вообще всю свою любовь я хоронила разом. Я намеренно отказывалась от желания снова любить кого бы то ни было. Я клялась себе, что никогда ни за что никого больше не полюблю. Слишком жестокое и неблагодарное это чувство, слишком болезненное, слишком капризное, слишком непредсказуемое.
Я плакала и выливала из себя любовь. Изживала. Убивала. Уничтожала.
Вскрыв рамку, я вытащила из-под стекла рисунок. Поцеловала тонкую, изрисованную обычным карандашом бумагу, а потом… разорвала.
На десятки клочков. На сотни. На тысячи.
Я рвала их снова и снова. Поднимала с пола остатки и снова рвала. Я превратила каждый клочок в наимельчайший, микроскопический фрагмент.
И так до тех пор, пока не закончились эти клочки, пока стало нечего рвать. Пока стало совершенно нечему болеть.
————————
* — отец Алисы погиб в ДТП, когда намеревался забрать её с выпускного вечера. Об этом рассказывается в первой книге «Триум»
Глава 21. Артём
— Блять, ну, вот скажи мне — чё за хуйня, а? Чё это за ёбаная хуйня?!
Вместо ответа Костик подлил мне ещё палёного индийского вискаря. Мы выпили. А меня как будто бы всё не брало.
Ну, точнее, я уже был пьяный в щи, но всё равно почему-то ещё чуть-чуть соображал, хотя должен был по всем нормам лежать пластом и пускать слюни.